Девочкам показывали люльку и колыбель, рассказывали, что их надо делать из высокогорного дуба, бука или чинары.
Учили изготовлять нагрудные украшения на кафтанчики и шить нижнее бельё - нательные рубахи. Объясняли тайные смысли древних оберегов и амулетов, красных шерстяных нитей на запястье и заклинаний огнём и водой от сглаза и порчи.
После этой учёбы юная Алакез стала прислушиваться к расцветающему своему телу. И когда у неё пошла первая кровь, девочка почувствовала, как разбухает её низ живота и налитые кровью половые губы. А потом попробовала водить пальчиком там, когда подмывалась и испытала непередаваемое блаженство. Но матери не сказала, испугавшись её запретов и осуждений. А мать всё требовательнее и строже становилась с ней. На улицу после заката уже не пускала гулять, всё больше давая работы по дому, как будто девушка была какая-то рабыня. Это печалило Алакез и заставляло таить глубоко в себе свои мелкие нехитрые радости, которые она, словно воруя и стыдясь этого, добывала себе тайком. Так взрослела девушка и сердце её наполнялось нежностью ко всему вокруг. А потом туда, словно в недавно свитое гнездо прилетели птицы первой любви.
На следующий день после праздника весны в девичий дом – пшашауна вечером Алакез с трепетом и волнением ждала гостей. Её брат Калабек должен был привести Магомета. Она сидела со стройной осанкой в ожидании их на подушках подкрашенная сурьмой, в красивом новом своём платье поверх свежей нательной рубахи - джанэ и в девичей нарядной шапочке на голове, богато расшитой золотым шитьём. Не смотря на то, что шапочки имели право носить только дворянки, бывший у них когда-то чеченский гость подарил маленькой ещё тогда девочке Алакез украденную им в набеге бордовую шапочку къазан пыIэ, с которой она связывала, как с приданым, все годы своего взросления самые сокровенные свои девичьи мечты. Мечты об исламском браке никях, о женихе, богатом и красивом князе и об их будущей счастливой жизни далеко отсюда, от нужды, грязи и повседневного труда. И вот такой жених появился у неё на горизонте надежды. Это был князь Атажукин. Она сидела и ждала его, иногда чуть вздрагивая, но не от холода, а от волнения. Сидела, вспоминая, слова её учителей из горного аула: «Жена-красавица всегда владеет сердцем мужа». Сидела, вспоминая всю свою детскую жизнь. Как отец юй тамата бережно с нежностью к ней относился. Её никогда не пугали, не кричали на неё в семье. Мать приучала её к аккуратности, стыдливости, чуткости, заботливости, терпению, мягкости, умению вести себя и держаться достойно при всех обстоятельствах. И вот теперь вся наполненная этими знаниями и ощущением живого присутствия этих качеств в себе, она томилась в ароматах своих желаний в волнительном ожидании понравившегося ей юноши, напуская на себя самый невинный и кроткий нрав. Словно роза, наливаясь соком и насыщаясь сладким нектаром, ждала своего шмеля.
И вот юноши зашумели, входя. Магомет был в коричневой черкеске и каракулевой папахе, купленной им на рынке в Георгиевске у перекупщиков-армян. Юноши оживлённо приветствовали девицу, поднимая правую руку к папахе. Девушка встала и гостеприимно усадила их у круглого столика на подушки. На столике на блюде ею загодя было принесено приготовленное самой кушанье.
- Приход твой да будет к счастью! – сказала она Магомету, скромно потупив свой взор и улыбалась, краснея.
- Аллах да обрадует тебя! – пылко отвечал ей юноша, влюблённо оглядывая её с головы до ног.
Она полила молодым людям из кувшина воды для омовения рук и стала угощать. Они, голодные, накинулись на еду. Чуть же голод был ими утолён, повели развлекающие девушку беседы. Особенно старался Магомет, потому что Калабек был братом Алакез и присутствовал здесь лишь для порядка, ведь с чужим мужчиной сестра не имела права оставаться наедине. А Магомет стал ласкать слух Алакез своим красивым голосом умелого и интересного рассказчика. Он много говорил ей обо всём, много не понятного ей. Она едва различала вообще, что он говорил, потому что понимала, всё это фон, но тембр его голоса, нежный и звонкий, ручьём журчал прямо ей в душу, наполняя ответной нежностью и лаской свет глаз, струящихся томной любовью. А он говорил о каких-то страстях. О гордости черкесских юношей, о верности кабардинских женщин. Он говорил о Моздоке, куда хочет бежать, о Назрановском редуте и крепости Владикавказ.
- Русские, - пылко говорил он, - нападали на наши кабардинские сёла и сыны Черкессии под боевые кличи «Еуэ!», «Маржэ!» бесстрашно кидались на них в бой. Они с луками и мечами в кольчуге кидались на русских, а те расстреливали их из пушек. А потом шли в аулы и брали их женщин. Но женщины, чтобы не достаться врагу, убивали себя ножницами!