- О! – восклицала влюблённая Алакез, восхищённо слушая своего джигита.
- Так должны вести себя настоящие кабардинки! Верные жёны своих мужчин.
- Точно! – подхватывал Калабек. – Но только чеченки…
- Да что там чеченки! – перебивал его Магомет, возбуждённый долгим зачарованным им взглядом Алакез. – Разве может сравниться мужицкая Чечня с рыцарской Кабардой!
- Там, в Дади-Юрте, они с кинжалами в руках кидались на русские штыки…, - добавлял Калабек, вызывая неловкую заминку в беседе.
- Давайте споём лучше песню Оллу Хож! - снова брал инициативу в свои руки Магомет. - И чтобы Урыс-Адыгэ зауэ – русско-черкесская война завершилась нашей победой! Еуэ!
- Еуэ! – тоже воскликнули, подхватив призыв, брат и сестра Езбозлуковы.
- Ну что же, храбрый Пщы, в папахе с белой чалмой увижу ли я тебя когда-нибудь во главе войска против русских-неверных? – лукаво улыбалась Алакез Магомету.
- Конечно, красавица! – вспыхивал сердцем и взглядом молодой орёл.
Такие встречи стали повторяться в девичьем домике Алакез. На что мать, настороженная таким возбуждением дочери, стала отцу недобро отзываться.
- Пусть скорее уезжает твой князь, а то добром это не кончится для нашей дочери. Она, должно быть, уже влюбилась в него, а он, может быть, с ней только забавляется. Только душу всю перевернёт напрасными надеждами и несбыточными обещаниями.
Тамаз чесал свою бритую голову.
- Подожди ещё немного, жена. Скоро я увезу их в Кислые Воды.
А Алакез при очередной встрече без свидетелей у родника сказала Магомету:
- Мать подозревает меня в чувствах к тебе, милый, и запретила мне привечать тебя в девичьем домике. Теперь только у родника сможем видеться мы.
- Давай, я украду тебя! А потом мы приедем к твоему отцу и он согласиться на наш брак.
- Я не могу так, милый, - пугливо озираясь вокруг, шептала ему влюблённая девушка.
- Ты – моё счастье! – наклонялся к ней близко джигит.
- О! – только и восклицала, бессмысленно блуждая влюблёнными глазами, юная девушка.
- Убежим от твоих родителей и будем жить на свободе! И никто нас не разлучит! Ну, же, решайся, дорогая!
- Хорошо, сегодня ночью бежим! Жди меня за плетнём готовым, как выйдет луна, – страстно шепнула она ему своё заветное желание и, безумно возбуждаясь от замысленного, часто и прерывисто дыша, поспешно ушла от юноши прочь.
Но дома встречала её грозная мать, заподозрившая что-то неладное в долгом отсутствии дочери и её поведении по приходу домой.
- Ты что так долго возилась там у ручья?!
- Вода была мутная, - потупив глаза, скромно отвечала ей послушная дочь. – Я долго ждала, чтобы она пробежала.
- Уж не Магомет ли намутил эту воду? – строго спросила мать, взяв за руку Алакез и прямо смотря ей в глаза.
Девушка вся покраснела, отчаянно пытаясь вырваться, но мать не пускала её от себя.
- Я всю тебя насквозь вижу! Все твои замыслы! Бежать задумала, да?! С ним, бежать?! Ах ты…! – осеклась на полуслове ругательства взбешённая Акбийче. – Да я тебя…! Ах, непослушная! Неблагодарная! Да я, знаешь, что с тобой сделаю?!
И мать посылала угрозы на Алакез, что если та не откажется даже от мысли быть с Магометом, отец увезёт её в горы, к Гашнаг, и там ей насильно, связав ноги, сделают женское обрезание половых губ и клитора, чтобы сохранить целомудрие до свадьбы и отбить всякую охоту половых увлечений.
- Ну, змея подколодная! Только вякни о том отцу, что ругаю тебя, не быть тебе красивой и счастливой больше, вмиг красоту твою попорчу, вот этими ножницами!
Акбийче трясла перед глазами дочери старыми чёрными железными ножницами.
- Мама! – плакала, округляя глаза, не узнающая своей матери Алакез.
А та шипела проклятиями и рычала взбешённой волчицей.
- Запомни, неразумная, князь никогда не женится на узденьке! Он позабавиться только с тобой хотел, глупая! Несмышлёнка! Очажная чёрная курица! Мы не для того тебя растили, чтобы позор на свои седины принимать. Да я лучше своими руками убью тебя, чем на люди выпущу позорить меня и отца! Ты слышишь меня, окаянная! Ну-ка клянись на Коране, что забудешь его и выбросишь из башки вон эту глупость - связаться с ним!
- Мамочка, мама! Прости! – падала перед ней на колени вся в слезах и рыдала униженная дочь. – Ничего у меня не было с ним, Бог тому свидетель!
- Пусть старая повитуха Гашнаг осмотрит твою плеву и если не порвана она – твоё счастье! Но до шестнадцати лет, ты больше никуда не выйдешь из дома! Так и знай, бессовестная кошка!
Мать уходила из комнаты, а девочка всё рыдала, стоя на коленях и закрывая как от позора и стыда лицо своими дрожащими ладонями. И тут же Тамаз без разговоров заставил шакирдов собираться в дальнюю дорогу, готовя арбу переправить их в Кислые Воды. И увёз на скрипучей арбе со сплошными без спиц деревянными дисками вместо колёс, запряжённой старыми слепыми волами. А опухшая и красная от слёз Алакез в бычий пузырь окна следила, как уезжает от неё надежда на счастье, и сердце её с тоской обмирало.