На том и прикорнули, перекусив сухарями, и забывшись вскоре от усталости и тревоги.
Так начались их трудные переходы от подъёмов к спускам от зари и до заката. Молитвы отправляли быстро, нужду, голод и сон кратко – так жажда свободы, распаляемая юной максималистской страстью, гнала их вперёд, обрывая одежду о камни и колючие ветви кустарника. Ночевали под открытым небом, распахнутым перед ними и бездонным, словно вывернутым наизнанку морем, вечным и безмятежным, с перистыми и кучевыми облаками, будто островами, баюкающими и услаждающими думами о вечном усталый взгляд. Зачарованно любовались узорами рассыпанных над головами звёзд, таинственно мерцающих и, словно шептавших что-то на своём, не понятном людьми наречии. А утром новый переход, новый пот, новые траты сил.
В одну из ночей беглецы разместились на ночлег в глубокой пещере меловой горы, привязав шалоха у входа в неё и развьючив его для отдыха и подкормки. Спали крепко, как всегда, по-братски обнявшись и грея собой друг друга холодными апрельскими ночами. А утром обнаружили, что чеченца нет. Аздамир бросил их на пол пути, забрав кинжал, весь провиант и уведя с собой коня. Такого предательства не ожидали доверчивые братской дружбе кабардинец с черкесом. Подлости такой они ещё не встречали в своей юной, искренне верящей верности жизни. Это их, не смотря на отвагу и стойкость, сильно подкосило, выбило из колеи, лишило настроя, сломило пыл. И вскоре они попались казакам, рыскающим, словно волки в предгорьях, голодные и оборванные, без сил уже к сопротивлению и измотанные бесконечным бегством. В деревянных колодках их погнали обратно в Кисловодскую крепость.
- Подлый, гнусный предатель, шашан! – ругали чеченца Магомет и Айтек, а их толкали прикладами и стегали ногайками казаки.
А Аздамир, опьянённый успехом своего дерзкого поступка, довольный тем, что он умыкнул коня и кинжал, с гордостью и горским достоинством ехал верхом вдоль ручья. Горная тропа змейкой велась вверх. Кизячный дым какого-то недалёкого кабардинского аула тронул коня вздрагиванием и нервным ржанием. Он непослушно тянул ездока в это селение. Итак уже Аздами намаялся с ним в дороге. Шалох, приученный лишь к командам Магомета, не повиновался другому. Чеченцу пришлось его обмануть, выдавая себя за кабардинца. Он выкрал даже папаху Магомета, тем самым унизив его, поразив в самое сердце чести, чтобы его конь видел над собой грозный облик своего прежнего хозяина. Но манерой и повадками наездник коню теперь стал другим. Шалох это чувствовал и норовил, и упирался, брыкался и ржал, вставал на дыбы и прыгал, пытаясь сбросить с себя чужака. Аздамиру потребовалось немало усилий и верховой сноровки, чтобы удержаться в седле и не свернуть себе шею. Но тут из аула отдалённое ответное ржание молодой кобылицы взъярило коня. Он взыграл силой, рванулся и скинул с себя ездока, побежав дикой рысью к чьей-то конюшне. Аздамир при этом больно упал, ударившись о камни, и потерял сознание.
XX
В начале июня 1820 года путешествующий на Кавказ из Киева через Екатеринослав, Таганрог, Новочеркасск и Ставрополь въехал в Александровские ворота Георгиевской крепости любопытный обоз, состоящий из трёх помещичьих экипажей в упряжке из цуга породистых английских лошадей, чистокровных британских и чаади – смеси английской и кабардинской породы. С ними поднимали дорожную пыль несколько бричек дворни, запряжённые беспородными дикой масти российскими лошадками, и местные калмыцкие кибитки с червадарами-подводчиками на низкорослых степных калмыцких кобылках. Это проездом на Горячие Воды прибыл в Георгиевск 49-летний прославленный герой Отечественной войны 1812 года генерал от кавалерии Николай Николаевич Раевский с семейством. С ним путешествовали на Воды: его 51-летняя супруга, внучка Ломоносова – Софья Алексеевна; младший сын Николай - 19-летний ротмистр Лейб-гвардии Гусарского полка и адъютант командующего Гвардейским корпусом генерал-адъютанта Иллариона Васильевича Васильчикова. Также с генералом Раевским на Кавказ ехали и три его дочери: средняя 17-летняя белокурая и голубоглазая Елена и две младшие смуглянки-черноглазки 16-летняя Мария и 14-летняя Софья. С Николаем Раевским-младшим ехал лечиться на Воды подобранный в Екатеринославе его царскосельский друг детства и с 1817 года друг всей семьи Раевских Александр Пушкин. Это был 21-летний мелкий чиновник Коллегии иностранных дел, сосланный за политические стихи и острые эпиграммы в Екатеринослав в канцелярию главного попечителя и председателя Комитета об иностранных поселенцах Южного края Российской империи генерал-лейтенанта Инзова молодой столичный дворянин из экзотического рода Пушкиных, курчавый мавр с арабо-негроидными мулатными чертами лица, с крупным носом, с расширяющимися, как у ездовой лошади, большими ноздрями, с курчавыми, робкими ещё, но протестными бакенбардами, отпущенными не смотря на запреты и требования гладкого бритья александровских чиновников, с большими глазами на выкате и толстыми сочными губами. Этот дворянчик с пытливым любопытством разглядывал всё вокруг, словно какой ревизор, подмечая малейшие детали и фиксируя в блокнотную тетрадь штрихи своих дорожных наблюдений. Всё ему в дороге было ново, любезно и любопытно. Но более всего он поглядывал с затаённой любовной нежностью на Марию Николаевну, весёлую стройную красавицу смуглого цвета лица, с густыми чёрными кудрями и внимательными, пронизывающими, полными какого-то чарующего, волшебного огня тёмными очами.