В Георгиевске семью Раевских ждал старший сын генерала Александр, 25-летний полковник, служащий в Отдельном Грузинском корпусе. Этот высокий, худой штаб-офицер в очках, с умным насмешливым взглядом небольших тёмных глаз, говорящий по моде века парадоксами и загадками, должен был сопровождать семью на Воды и скучал в губернском городе в ожидании своих докучливых родственников, просаживая своё жалование в карты и в кутежах.
А Раевский старший всю дорогу до Кавказа беседовал с молодым и дерзким Пушкиным, находя его эксцентричное поведение забавным и любопытным, а суждения умными и занимательными, что весьма стесняло и конфузило Раевского младшего, настоявшего на том, чтобы папенька взял больного лихорадкой чиновника Пушкина из Екатеринослава лечиться на Воды, а теперь стыдящегося за его такое вольное поведение, словно с цепи сорвавшегося щенка. Ротмистру Раевскому теперь казалась неуместной такая вольность, допустимая и даже приветствуемая в студенческой и офицерской сугубо мужской среде, но в обществе своего отца, матери и сестёр, исключающим уже только своим присутствием всякую пошлость, она была уже в некотором роде, неприличной. Он краснел и фыркал, смущаясь на шутки и выходки своего без комплексов и смятения друга. К его счастью дамы были в другом экипаже и не могли оценить всей яркости пушкинского вызывающего дорожного эпатажа.
- А я ведь, любезный Александр, - улыбался, забавляясь распалённым возмущением этого полу арапа, генерал Раевский, - своего гувернёра-иезуита в зашей прогнал ещё до того, как государь-император 25 марта сего года утвердил указ Сената о высылке их всех из России и полном запрете деятельности ордена на территории нашего государства.
- И совершенно напрасно, дорогой Николай Николаевич, вы этим бравируете! – с лёгкой иронией возражал ему Пушкин, бывший, словно не от мира сего, на своей волне поэтического вдохновения и гражданского самосознания.
- Но помилуйте, любезный друг, все эти их частные пансионы для детей русской знати черте чему учили наших недорослей! Даже в Царскосельском лицее, призванном готовить будущих российских государственных чиновников и патриотов своего Отечества, почти половина выпускников вашего курса была лютеранами или католиками. Это как?! У дворянской молодёжи стало модным отрекаться от веры своих предков и перенимать западные мракобесные учения масонов. Всему виной иезуиты!
Это они втягивали наш доверчивый православный русский народ в свою католическую веру, оскверняя своими пасквилями и памфлетами и русские традиции, и русскую историю, и нашу веру. Такое нельзя было боле сносить. Иначе б мы все уже просто ненавидели своё русское в угоду иностранщине. Ведь до чего ж доходило в 1812 году! В Москве русских дворян, не умеющих изъясняться толком на родном языке, ополченский люд задерживал как шпионов французов и избивал. Так грубо, но верно реагировало на всё иноземное, чуждое русскому сердцу мракобесие, народное самосознание.
- Но ведь благодаря им, иезуитам, только и проснулось оно, это самосознание! Возьмём, к примеру, древний шедевр русской культуры «Слово о полку Игореве», которое оказалось у Мусина-Пушкина благодаря иезуиту.
- Ну, вам там виднее в своём роду, как оно у вас оказалось, - усмехнулся Раевский.
- А я вам говорю, милостивый государь, что, например, мне именно иезуиты внушили горячую и неподдельную любовь к родине, к моей Руси и её древней истории. Я, к вашему сведению, дописываю сейчас одну поэму в русском сказочно-былинном стиле. «Витязь и Людмила», её черновое рабочее название, которое меня, правда, пока не совсем устраивает. Но у меня ещё эпилог не готов и кульминация сюжета требует доработки.