А было это далеко не впервой, и именно по этой причине его все так ценят – одни знают его как удивительного мудреца, а другие как хороший повод для роспуска новой легенды, коих об этом коте ходило столько, что ему вполне можно было становиться новым и, возможно, ключевым персонажем русской мифологии, а может и новой русской сказкой, которую будут рассказывать из поколения в поколение.
Внезапно сельский фольклор потрясло новое бедствие – пока хозяева Амаранта были в отъезде, коттедж, в котором они проживали, в одно мгновение вспыхнул как спичка, и ещё до приезда пожарных сгорел, оставив после себя лишь укрытые копотью кирпичные стены. По результатам расследования причин пожара, оказалось, что всему виной была ненадлежащая установка газовых труб. И если хозяева глубоко внутри догадывались о том, что нанимать дешёвую рабочую силу было не лучшим решением, то сельские же с новой силой пустили легенду о заколдованном участке, где никто долго жить не будет. Со смертью Амаранта хозяева быстро смирились, а когда тот внезапно появился на улицах села, до богатеев уже было не дозвониться, ибо уехали они далеко и безвозвратно. Так лиловый британец, чьё имя местные исковеркали сначала до Эмранта, а затем и до Эмера или даже Амера (а некоторые и до Мурзика), стал местным сказочным персонажем и добрым другом любого прохожего.
И вот в очередной раз он проявил невиданное для простого котофея милосердие, оказавшись единственным слушателем среди всей деревни, население которой, между прочим, было за тысячу человек. Удивительно, что из всей этой тысячи единственным, кто по достоинству смог оценить выступление юного дарования в пурпурной толстовке, оказался породистый бродячий кот. Парень положил чехол и уселся на ступени, пустив Амаранта, которого предпочитал всё же называть Эмрантом, к себе на ноги и окружив его своими длинными руками, создавая для британца уютное гнёздышко. Ему казалось, что во всём селе это действительно единственное живое существо, так похожее на него, и не только из-за причудливого лилового окраса, но также из-за своего поведения. Как бы ни старался парниша скрывать свои искренние чувства в повседневном быту, он всё равно периодически выпускал на волю свою истинную натуру, что служило поводом для осуждений среди взрослых и насмешек среди сверстников. Одно радовало – ничто не могло его остановить. Трепыхаясь посреди рокочущей метели, этот огонёк тускнел, но никогда не угасал, а порой ухитрялся гаснуть только для виду – его угли же никогда не тлели.
Парня звали Дима, что ему не очень нравилось. Вернее, он был согласен с выбором имени, и когда ребята называли его так, он воспринимал это совершенно нормально. Однако глубоко в душе он знал, что он далеко не Дима. Сложно сосчитать, сколько на селе таких Дмитриев, не говоря уже о необъятной родине и всём земном шаре. Ощущение, что тебя назвали так же, как и миллион-другой парней в этом мире – это угнетало юного музыканта глубоко внутри, и ему всё больше казалось, что не мир вокруг создан для него и его фантазий, а он создан для того, чтобы наполнить этот мир. Но он знал, что это совсем не так. Не понимая ценностей всех вокруг, он стремился к звёздам. Не к тем блёсткам на ночном небосводе, а к звёздам человечества. Мечтал покорить мировую сцену, освоить скейтборд, путешествовать по миру с другими музыкантами. Вот только никто не разделял его мечт, и люди постоянно пытались ужать его потребности в рамки одной недели: сходи в школу, сделай уроки, поешь, поспи, повтори цикл ещё четыре раза, а в конце недели отдохнёшь, чтобы потом начать заново. И когда над мечтами Димы глумились все вокруг, он тихо и сдавленно, без улыбки смеялся над этими людьми, чьи жизни намертво застряли во временной петле, и единственное, что в их жизни происходит по-настоящему серьёзное, это старение.
Вопреки мечтам Димы, выбраться из собственного замкнутого круга он не мог. Помимо сложностей ввиду того, что никто кроме бродячего кота-аристократа его не поддерживал, а поддержка его была сравнима с попытками муравья поднять советский холодильник, парень также был скован возрастом и материальным положением. Денег у него не было, мест для заработка тоже, а до восемнадцати лет, возможно, и от мечт-то ничего не останется. Крутясь вокруг этого страха, что его мечты просто возьмут и исчезнут в одно мгновение, он продолжал творить свои чудачества, прорываясь не столько через толпу из тысячи зависших в неделе роботов, сколько через самого себя. Каждый сеанс глумления вбивал его глубже внутрь себя, всё равно что стальную арматуру в землю, и каждое новое чудачество доставало его из болота застенчивости хотя бы на сколько-то, хотя это всё ещё не было сравнимо с силой удара.