На столике подсыхали дольки апельсина, нарезанный сыр пускал скупую слезу, крошки от булки падали на пол, в стакане бренчала ложка. Мне было не до еды. Аглая с Дедой понимали это и не надоедали мне уговорами.
Они вообще никогда не уговаривали. Мне было шесть с половиной лет, и отныне я вольна была делать что хочу.
Потом был трясучий загазованный автобус, и, растеряв все силы, я, наконец, заснула.
А когда проснулась, увидела наш дом.
Я проснулась, осмотрелась, втянула ноздрями воздух, и почувствовала…
Знаете ли, довольно глупо воспринимать дома как совокупность стройматериалов и мебели. Это всё равно, как воспринимать человека как сумму мяса и костей. У домов есть душа. Это у нас все знают. Поэтому у нас раньше вообще не было домов. Старики говорят, что душа дома держит душу человека и не пускает от себя, не даёт свободы.
С первой минуты всё стало понятным. Тесная кухонька с тусклой грушей мутной лампочки; заставленный хламом коридор; комната Деды (книги, книги, книги); тёмная спаленка Аглаи; зала с шеренгой шкафов и сервантов; две крохотные комнатки не пойми для чего; мой закуточек с окошком и дверью в сад; два чулана, двое сеней и чердак.
Никого не было в доме. Деда и Аглая прекрасно понимали, что мне нужно, и с утра возились в погребе, ссыпая подсохшую картошку.
Я медленно прошла по дому, потрогала старые, сто раз крашеные рамы окон, посидела на продавленном диване в кабинете Деды; подобрала с пола яркую мохеровую кофту Аглаи и, обойдя все комнаты и закутки, улыбнулась. Теперь это было моё жилище - от плотной подпольной земли, пахнущей картошкой и старыми тряпками, до кончика трубы с отвалившимся закопчённым краем.
А потом мы сидели на кухне. Чайник посвистывал, масло плавилось в недрах овсянки, хрустящая булка гордилась рыжей корочкой. Деда просматривал газету. Аглая дула на горячий кисель в моей кружке.
- А можно мне будет погулять?
- Конечно, - Аглая всё дула в кружку.
- А куда можно?
- Куда хочешь, милая. Вот держи-ка. Кисель, правда, ещё горячий.
В этом была вся Аглая. Никогда, ни при каких обстоятельствах она не говорила «Пойдёмте пить чай», «Обедать!», «Не лезь, обожжёшься» или «Пора спать». Всё это она умело заменяла фразами соответственно «На столе свежий чай и печенье», «Суп может остыть и станет невкусным», «Сковорода горячая» и «Ты, наверное, устала». Слова-указалки были чужды её природе. Она делилась информацией и никогда не обижалась, если её слова игнорировали.
А любопытно было бы посмотреть на то, какие дети могли бы вырасти у такого существа. Подозреваю, что абсолютно счастливые, не ведающие страхов и комплексов. Но у Аглаи и Деды никогда не было детей. Пока не появилась я.
3
А вот еще мне бабка рассказывала. Молодая она была, шла по лесу, на спине ребёнка несла. Выходит на поляну а и видит: меж двух берез качели висят, а на этих качелях двое деток маленьких - мальчик и девочка. И уж так смеются, просто радость от них!
Что такое? Откуда в лесу деточки? До деревни ведь вон как далеко! А дай-ка, думает, я их угощу. Ну, и даёт им пряников да яблок. А детки-то засмеялись да и исчезли!
А это спорики были, колдовские дети. Кто их видит да угостит, к тому счастье приходит.
Бабка-то удачливая была: что только ни задумает, все у нее получается.
Я шла по просёлку, загребая сухую пыль резиновыми сапогами. Непонятно, почему я надела резиновые сапоги в такую тёплую и ясную погоду. Ни Аглая, ни Деда не удосужились дать совет по одеванию шестилетнему ребёнку. Длинный деревянный забор внезапно закончился, и я вышла из узкого переулка на широкую поселковую улицу.
Слева и справа тянулись дома, над заборами краснели рябинки, облетали яблони и только сирени шуршали на ветру пыльными зелёными листьями. Пробежала собака, прокричал петух, женщина в красном халате вышла со двора, увидела меня, раскрыла рот и сразу юркнула обратно в калитку. Дойдя до конца улицы, я не обнаружила ничего интересного, упёрлась в череду огородов и развернулась обратно. Навстречу мне шли школьники.