Пелида подала знак, и ввели Мелету. Две амазонки с обнаженными мечами охраняли ее.
Площадь, гудевшая до этого как потревоженный улей, затихла. Все ожидали увидеть Мелету испуганной, угнетенной и виноватой. Но она вошла с высоко поднятой головой, и страха на ее лице никто не заметил.
Пелида поднялась с кресла и сделала глубокий поклон в сторону храма, как бы давая клятву судить праведно, по заветам великой богини.
– Преклони колени перед храмом, Мелета, – сказала она подсудимой, – помни, что ты отдаешь себя не только высокому суду Фермоскиры, но и воле богов.
Стражницы грубо схватили Мелету за плечи, резко повернули к храму и поставили на колени.
– Именем высокого суда обвинять копейщицу Мелету будет кодомарха Антогора, – произнесла Пелида.
Антогора поднялась со скамьи Совета и встала по правую сторону судьи.
– Защищать Мелету будет полемарха Беата. Пусть помогут нам боги.
Беата встала по левую сторону.
– Говори, Антогора.
– Я, кодомарха Антогора, обвиняю копейщицу Мелету в том, что она во время похода оставила свою сотню. Она не появлялась в строю более трех недель и тайно вернулась на побережье, где и была схвачена. Такого у нас не случалось много лет. Бегство с поля боя – есть ли поступок более позорный, чем этот? Мало того, Мелета увела с собой бывшую рабыню Чокею и отпустила ее, что также жестоко карается по законам Фермоскиры.
– Так ли это было, Мелета? – спросила судья.
Мелета стояла на коленях, склонив голову. Она не ответила судье.
– Подсудимая не хочет говорить. Может, за нее скажет защитница?
– Я скажу! – Беата выступила на шаг вперед. – Высокочтимая кодомарха не была в том походе и говорит неправду. Мелета не покидала поле боя, это случилось в пути. Она заблудилась.
– Пусть праведная полемарха скажет, как это случилось?
– Сотенная Кадмея послала Мелету в боковое охранение.
– Когда?
– Мы шли по чужой земле, шли ночами. Мелета пошла в охранение вечером, сразу, как сотни тронулись в путь.
– Как скоро сотенная Кадмея заметила исчезновение Мелеты?
– Она узнала об этом утром.
– Странно.
– Ничего странного. Боковые охранения идут далеко в стороне и не меняются до конца перехода.
– Допустим. Утром Кадмея узнала, что Мелета и Чокея не вернулись в строй. – Судья повернула голову к Кадмее. – Что ты предприняла, сотенная Кадмея?
– Она легла спать, – ответила за Кадмею Антогора. – Она знала, что Мелета не заблудилась, а ушла из сотни преднамеренно. Она не только не послала на поиски беглянок, но и двое суток скрывала это от тебя, полемарха.
– Неправда!
– Нет, правда. Ты, Беата, послала на поиски беглянок только на третий день похода. Никто не поверит, чтобы ты, зная о пропаже своей приемной дочери, спокойно шла почти двое суток. Ты не знала о том, что Мелета убежала. Я говорила с теми, кто искал их по твоему приказу. Они вышли на поиски, когда сотни были далеко от того места, где исчезла Мелета. И, конечно, не смогли их найти.
– Все это было не так! – крикнула Кадмея.
– А как же? – Пелида обратилась в сторону Кадмеи.
– Утром, когда мы встали на дневной привал, меня позвала в свой шатер полемарха. Я была там долго. Возвратилась в сотню, когда все, кроме сторожевых, спали. Переход был труден, всадницы утомились. Они спали в лесу меж деревьев и под кустами. Я подумала, что Мелета, возвратившись из охранения, не могла меня найти и тоже где-то пристроилась на отдых. Я вошла в свою палатку и уснула. Проснулась я после полудня, и вот тогда поняла, что Мелеты нет. Я очень испугалась и, вместо того, чтобы доложить полемархе, сама уехала на поиски. Я еле успела к началу перехода, Мелету я не нашла, но полемархе снова ничего не сказала. Я надеялась, что Мелета догонит нас, и все обойдется без огласки.
Атосса поднялась со своего места и, опираясь на посох верховной жрицы, спросила:
– Позволит ли высокий суд сказать мне несколько слов?
– Позволит, – с готовностью ответила Пелида.
– Плохо, очень плохо, когда в сотне, где идет полемарха, нет порядка. Прямо скажу, никуда не годится, если сотенная, дочь нашей достопочтенной царицы, первая нарушает уставы боевого похода, о чем сейчас нам поведала сама Кадмея. Но странно не это. Странно то, что воительница лжет. Все мы знаем – дочерям Фермоскиры чужда ложь, мне казалось, они не умеют это делать. И в паннории, и в гимнасии их учат говорить правду. И если дочь нашей царицы так беззастенчиво лжет перед высоким судом, перед вами, дочери Фермоскиры, перед храмом нашей богини, – как это понимать? Кто научил ее, для чего? Сама она не могла бы додуматься до этого.