«Ты безумен ветер, ты безумен!»
Ты безумен ветер, ты безумен!
Катишь в небе чёрные валы,
Словно горлом выдохнул Везувий
Тучи пепла и великой мглы.
Ты уж не щекочешь, не фасонишь,
Шелестя задумчиво листвой,
Ты клубами пыль и сучья гонишь,
С шумом пролетая надо мной.
Вот ещё чуть-чуть и я, наверно,
Закружу в безумии хмельном…
Говорят, имею норов скверный
И могу соперничать в одном
Я с тобой — в необоримой тяге
К непокою. И в борьбе со злом
Мчу, едва проснувшись, по бумаге
Тоненьким серебряным стилом.
Змеелов
По профессии я — змеелов.
Мои руки в рубцах от укусов.
Как на дудочки тоненький зов,
Я иду, я не праздную труса,
Я вступаю в контакт непростой
С удивительно ласковым гадом,
Кто, обвив меня сильным хвостом,
Сдобрить кровь мою силится ядом.
Глаз его — в бесконечность дыра,
Рот его — два смертельных касанья.
Из холодного цедит нутра
Он великий восторг обладанья.
Он красив неземной красотой,
Он понятен и близок немногим,
Запредельною смертной тоской
Он скуёт моё сердце, и боги
В час любовного танца на миг
Остановят земное движенье,
Из молчания вычленив крик
И мучительной тьмы выраженье…
«В соловьино-сиреневой рани…»
В соловьино-сиреневой рани
Просыпается мой уголок.
На окне полыхают герани,
Солнце бьётся в лепной потолок.
Голос пробует ветер залётный,
Шелестит молодою листвой.
Петушиный привет беззаботный
Звонко в утро летит над избой.
Аромат выдыхает цветенья
Первоцветами залитый луг…
Я опять обретаю рожденье
В этом мире потерь и разлук.
Я опять восстаю из пучины
Равнодушного долгого сна,
Где иные гнетут величины,
И в безвременье тонет весна.
И, толкаясь бездумной рекою,
Алым соком вливаясь в гортань,
Жизнь моя с этой новой весною
Птицей рвётся в небесную рань.
О вечном
Памяти протоиерея Стефана, настоятеля храма во имя Михаила Архангела и Великомученицы Екатерины, что «на Девичке».
Звенят за гранью тишины
В глуби небесной колокольцы,
Их голоса едва слышны.
Напевно, словно богомольцы,
Они поют о тех, кто мал,
Кто в этой жизни не был первым,
Скитался, мыкался, страдал,
Кому-то действовал на нервы
Своими бедами, подчас,
Но из последнего делился
Столь незначительным для нас,
Что в изумлении дивился
И тот, кто принимал дары,
Мол, вот — образчик скудоумья…
Да, в наши правила игры
Их не вписать. Мои раздумья
Мирского вспять не повернут,
И я бываю небезгрешна…
А колокольцы тут как тут,
Звенят и плачут безутешно.
Они звенят по тем, кто жил,
Уйдя за кромку незаметно,
А здесь лишь Господа молил
За нас, да плакал безответно…
По мне раздастся ль этот звон
Когда-нибудь, пронзая память
И нарушая чей-то сон?
Как сердце от тоски избавить
И невозвратность победить?
Но человек нищает духом,
А времени непрочна нить…
И я своим неверным слухом
Ловлю неясный робкий звук,
Что душу мне в ночи тревожит,
Как доказательство разлук,
Но Веры вычерпать не может…
Звени, небесная капель!
Слезами утолённый пламень,
Лети за тридевять земель,
Чтобы заплакал даже камень…