«Мой детский разум полон ностальгии…»
«Сами себе делаем и плохо, и хорошо» — Прасковья Васильевна Шухтина, моя бабушка, Царствие ей небесное.
Мой детский разум полон ностальгии
По милым, но потерянным местам:
Глухим селеньям Родины-России,
По канувшим в безвременье верстам,
По тройкам, что несутся в вихре снежном
С мелодией забытой бубенцов,
Протяжным песням, жалостным и нежным,
И праведному быту праотцов,
Наличникам резным на окнах изоб,
Петушьим крикам в заревой тиши,
По молодецкой удали… Не вызнать
Врагу вовеки непростой души
Великого и мудрого народа,
Дружившего с землёю и сохой
Под синим омофором небосвода,
Под Божьим оком и Его рукой…
Тоскую по культуре русской речи,
Утраченной на затяжной войне,
Вот-вот умру от трусости овечьей,
Что не понятна в русских людях мне.
Скороговорки величальных гимнов,
Елей фальшивый в уши льющих вновь,
Помпезно заглушают крик: «Я гибну,
Я — Русь твоя, я — жизнь твоя, я — кровь,
Я — преданная мать, и в поруганье
Моём повинны милые сыны,
Что как иуды дарят мне лобзанья,
Продав просторы собственной страны!»
«Дети хамов и внуки бандитов…»
Дети хамов и внуки бандитов,
Трёхгрошовый наследный бомонд…
Русь отребьем на голову бита,
Ей доселе с народом везёт.
Нет нигде краше русских просторов,
Разудалее эпоса нет,
И, меж тем, небывалей позора
В наше время не видывал свет.
На богатой и тучной равнине
Лихо празднует полный триумф.
Оттого сердце плачет и стынет
Посреди этой оперы буф,
Где суфлёры диктуют наречья,
Где статисты крепки общаком,
Где разменена честь человечья
И не стыдно прослыть дураком,
Лишь бы горе не лезло чужое
На враньём затуманенный взор,
Что не скорой всеобщей бедою
Будет смыт этот русский позор,
А напротив, грядёт возрожденье
И победа над лихом грядёт…
У меня от вранья несваренье.
Как услышу: «Россия, вперёд!»,
Так опять представляю карманы,
Где звенит злополучный бюджет,
Что гребут и гребут деньгоманы,
Власти быдла храня пиетет.
А державные наши двойняшки,
Покорители нановершин,
Из России сварганили Рашку,
Что весь мир то страшит, то смешит.
Трупоедам Холокоста
Вновь снится мне чужая боль и крик чужой,
Вот я иду чужой тропой, чужой судьбой,
И вновь горит огнём душа и хлещет гнев,
И пули пчёлами жужжат, и нараспев
Летит-поёт, поёт-летит над полем смерть,
А я совсем её не жду, мне умереть
Никак нельзя, — я мщу за тех, кто пал в бою,
Кто метил к чёрту на рога, теперь — в раю.
А мне ни рай, ни ад во сне не превозмочь,
Как нить из прошлого, — ко мне вся эта ночь
Клубком колючим подкатясь, скребёт во тьме
Мозг воспалённый и кровавит душу мне.
Ведь в этом мире будет счастлив лишь дурак,
Кто на костях станцует польку иль гопак,
Чей разум пуст, как чёрный мрак, как чёрный дым,
И он не знает, как добро нести другим.
…а Бог глядит через стекло, и голубок
Слетает вниз, Он Дух Святой, Он одинок.
Ему тревожно, как и мне, Он хочет знать,
Доколе разум человечий будет спать,
Доколе в войнах будут гибнуть города,
Доколе будет зреть кровавая беда,
И как заставить дураков объять её,
Понять, что смерть придёт-споёт и в их жильё.
А пепел в воздухе кружит, скрипит во рту,
И стынет кровь, и мне уже невмоготу,
Я из горячечного сна себя тяну,
Но понимаю, что давно иду ко дну,
Туда, где кости об отмщенье вопиют,
Туда, где травы по-над ними косы вьют,
Где рвы заполнены поленницами тел,
И дьявол злобно озирает свой надел.