— Чтобы мы мучались? — съязвил я, но София проглотила это, демонстрируя стойкость и подставив вторую щеку.
— Господь справедлив ко всем. Мы здесь все не просто так — у каждого есть грех, за который Небесный суд отправил отбывать вечность именно сюда.
— Считаешь, что у тебя было достаточно грехов, чтобы тебя сюда сослали?
— Считаю, что многие из тех, кто сейчас живёт в Альбалаполисе, не заслуживают там находиться, но все, кто здесь, и я в том числе, находятся в Преисподней заслуженно.
— Как по мне, это скорее выглядит как ссылка неугодных, а не виновных.
— А за что ты здесь оказался, Уильям? — спросила она, приступая к последней ране. Я, уже привыкнув к боли, лишь немного поморщился.
— Я не помню. Я ничего не помню из своей прошлой жизни и мало что помню из этой. Мне не снятся сны, а воспоминания задерживаются едва ли на десяток лет.
— Проклятье забвения? — догадалась она и обернулась на меня с взволнованным видом.
— Ты что-нибудь знаешь об этом?
— Только то, что это одно из самых суровых наказаний. Забыть, кто мы есть, кем мы были… Это страшно. Попав сюда, всё, чем является душа, это воспоминания, о себе и о прошлой жизни. Мы храним их, проносим сквозь года, как сокровище или как бремя, которое должны нести вечность. А ты… — она глубоко вздохнула, заглянув мне в глаза, — Видимо, совершил что-то по-настоящему страшное, раз тебя лишили самого дорогого.
— Хрень это всё. Помни-не помни, какая разница, мы всё равно уже здесь. Мы как в выгребной яме, выброшенный скот, ненужные, гонимые, которых не нужно жалеть. Какая теперь разница, кем мы были в прошлом. Господь нас забыл, мы не нужны ему. Вот кто мы, София, изгнанники.
София не ответила. Она снова, будто погрузившись куда-то в себя, только методично занималась раной. Несколько стежков, элегантно завязанный хирургический узел, что даже нить не торчит. Она отставила держатель, пинцет, ещё раз смочила руки, только уже водой из кувшина, стоявшего под кроватью.
— Помнишь, ты спросил… — неожиданно продолжила она, — Тогда, в тот первый день нашей встречи, ты спросил, действительно ли я верю, что Господь вернётся и спасёт нас? Я никогда не сомневалась в этом и правда верила, что это произойдёт, но… После этого вопроса, моя вера… она словно пошатнулась. И сейчас. Твои слова… в них нет лжи, тебе есть на что злиться. Это, конечно, плохо, но я не осуждаю тебя за эти изречения, я тебя понимаю. Понимаю, как любой другой сосланный сюда. Это тяжело, ведь, кажется, здесь нет никакой справедливости. Может, и правда верить в то, что нас спасут после того, как отправили сюда, глупо, но… Мне всё это время не позволяла совесть сказать, что этого не произойдёт. Как я могу говорить своим прихожанам о Сошествии Господнем и не верить в это? Но я поняла, что вера — это не вопрос, на который нужно знать ответ. Я не знаю, когда Господь придёт, но я знаю, что это случится. Что Он придёт, обязательно придёт и Он спасёт меня.
— Да с чего бы это? С чего вдруг Ему спасать нас?
— Не знаю, потому что в этом и суть веры.
— А зачем себя обременять верой? Это глупо. Биться лбом о пол в молитвах ради того, кто уже давно этих молитв не слышит.
— Но ты же веришь, что убьёшь его, верно? — твёрдо сказала она. Её взгляд в миг стал стальным и холодным, — А я считаю это глупым. Каждый так считает, это самоубийство, но, даже зная это, ты готов продолжать. Рисковать жизнью. Зачем? Разве не из-за веры?
Я не ответил. Не потому что она была права, а потому что молчание было лучшим ответом.
— Вера — всё, что у нас осталось, Уильям.
— Жажда. Жажда возмездия. Вот, что осталось внутри меня. И никакая вера здесь ни при чём. Я буду искать его, София, именно его. И я его найду. Снова. Я убью этого ангела, эту тварь, что лишила её жизни. Даже если бы он прямо сейчас стоял передо мной здесь, в этой комнате, я бы убил его голыми руками.
София, услышав мои слова, встрепенулась и побледнела. Её охватил неведомый страх, я увидел это, хоть она и старалась не подавать виду. Встретившись со мной взглядом, она боязно отвернулась, резко встала, схватила лоток с инструментами и понесла его в другой конец. Оперившись об изголовье кровати, я поднялся и сел, смотря ей в спину. Она будто боялась повернуться ко мне лицом. Она боялась, но не меня.
— Он снова был здесь, ведь так? — догадался я по её реакции. София не ответила, молчанием подтверждая мои слова, — Что он хотел?
— Тебя, — тихо ответила она, — Он искал тебя.
— Что он сказал?
— Он сказал, что имя ему Иезекииль; что он — длань, держащая меч божественного правосудия; что — он Кара Небесная, настигнувшая шею каждого согрешившего против имени Господа; что он — возмездие Его, что настигнет чрево каждого неверного, кто скрывает у себя богоотступника; что он — пламя священного огня, что сожжёт каждого грешника, кто покрывает с нечистыми помыслами его врагов; что меч его порубит ближних тех, кто намеренно утаивает его преследователей, предателей и лжецов. Он хотел знать, кто в него стрелял и кто его выдал. Но я не сказала ничего. Ничего. Ни слова ему не сказала.