Только его задница скрылась за дверьми, я, не стесняясь, кинул ему в след.
— Вот же гандон.
— Собирайся, нам пора выезжать, — строго сказал мне Жан, направляясь к своему столу.
— Выезжать? Ты время видел? Мы выезжаем после обеда.
— Нет, Билл, мы выезжаем сейчас. Видишь? — он показал мне три дела на руках, — Нам нужно успеть до конца дня, потому что вечером у меня игра «Игнис» против «Инфернал Лейк», так что пошевеливайся.
— Кто тебя вообще за главного поставил?
— Можешь рискнуть дать мне шанс уехать без тебя и указать в рапорте, что ты не явился на устранение просрока. С тебя три шкуры снимут, а я только выиграю.
— Это угроза?
— Воспринимай как хочешь, мне плевать, но я рекомендую впредь не разговаривать со мной в подобном тоне. У меня есть достаточно причин вставить тебе палки в колёса, лучше не давай мне этой возможности, Макалистер, лучше просто заткнись и делай, что я говорю. Так что повторю ещё раз: у тебя минут десять прежде чем я свалю на задание, — с полной серьёзностью пробурчал он, — Десять минут.
Жан развернулся и быстрым шагом, толкнув дверь кулаком, вышел из отдела, бодро побежал по лестнице вниз. Я осмотрелся и ещё раз обдумал, нужно ли мне вообще идти за этим сукиным сыном.
Шум в офисе только усиливался от приближающегося обеденного перерыва. Парочка коллег прошли мимо меня, приветственно кивнув, и отправились прямиком в сторону буфета. А вот мой аппетит как рукой сняло, особенно после угрозы Жана, которая скорее ощущалась, как наглая пощёчина. Скривившись, выругавшись себе под нос, я вышел прочь. На парковке меня уже ждал Жан, который неторопливо покуривал толстую, плотно набитую папиросу, оперевшись широким задом о багажник коричневого Понтиака.
— Едем? — устало спросил я.
Жан повернул на меня измученный взгляд, и, недолго думая, молча кивнул в сторону машины, после чего снова отвернулся и, растягивая момент, выдохнул серый табачный дым.
День едва тянулся к полудню, а мы уже были на выезде. Когда такое было в последний раз? Может тогда, когда я работал с этой бурчащей щёткой в прокуренном жилете. Жан крутил баранку, всё также плотно прижимаясь к рулю всей грудью. Выглядело это так же странно, как и комично: здоровый усатый толстяк с пушкой за поясом, скрючившись в три погибели, словно боялся даже взгляда от дороги оторвать. Но смотреть на это было не весело, от чего я снова глянул на папки, лежавшие сверху приборной панели и недовольно сморщился.
— Ты знал, что у нас норма по просрокам — пятнадцать на пару в месяц? — неиронично спросил я.
— И?
— А то, что мы за день сделаем пятую часть. Не слишком дохрена?
— А ты знаешь, что за каждого сверху доплачивают премию в двести оболов?
— Рвать жопу ради двух сотен? Не знаю, Жан, как по мне, расценки дерьмо, а этот головняк того не стоит. Вальт на тебя вешает работу штата, доплачивая какие-то копейки, которые разве что бензин покроют, да патроны. И то не факт. Куда мы вообще едем?
— На Верхние топи, — со всей той же каменной серьезностью ответил он и даже бровью не повёл.
— Ёбанный гадюшник. Как и всё в этой помойке.
Я тяжело выдохнул и достал пачку сигарет из кармана, но не успел я даже открыть коробок, как Жан меня остановил:
— В машине не курить.
— Ты ж сам дымишь как паровоз! — не выдержал я.
— Во-первых, я курил на парковке, а не в салоне; во-вторых, это моя машина, будем кататься в твоей — хоть сри под себя; в-третьих, это твоё дерьмо, «Пепелище», воняет так, что хоть чехлы выбрасывай после одной. Так что повторю ещё раз для особо тупых: в машине не курить.
Я закатил глаза, скривился, хотелось ему назло закурить прямо сейчас, но сдержался. Сжал пачку в руке, побил по коленке и спрятал обратно в карман, отвернувшись в окно.
Мы поднялись вверх вдоль Стикса и вывернули к трясине. Открылся чудесный вид на поросший густым камышом буерак. Вдоль этих низин друг над другом стояли несколько прогнивших бараков, чаще всего выраставших вокруг ствола дерева или остатков предыдущих построек. Это было похоже на гнёзда, ульи или муравейники, только копошились в них не насекомые, а люди. Стены этих построек уже давно отсырели настолько, что покрылись мхом, какая-то тина свисала с оцинкованных крыш, деревянные заборы, двери, оконные рамы прогнили до состояния трухи. Запах здесь стоял непередаваемый, даже дерьмо пахло приятнее. Сырость, гниль и давящая жара. Чёрные облака гнуса периодически пролетали над нами.
Колёса Понтиака уже начали пробуксовывать в грязи, дорога покрылась глубокими бороздами, а в какой-то момент она и вовсе скрылась под одной огромной лужей плавно перетекающей в болото. Жан остановился и огляделся.