— Нет, я сказал, что он будет мучаться, пока не сдохнет.
Парень перестал надрывать горло, его крики стали стихать и превратились в всё ещё громкий и протяжный скулёж. Он свернулся на полу, со всей силы закрывая зияющую кровавую рану на животе. Женщина всё также молчала, она смотрела на меня и Жана, строгое пожилое морщинистое лицо пялилось бледно-желтыми глазами.
Жан не отпускал хватки, мешая мне завершить начатое. Он, стиснув зубы, сжимал ствол, что было мочи. Я толкнул его плечом в подбородок, от чего он на секунду, ошарашенно, откинулся назад. Этого хватило, чтобы я вырвался из его цепкого захвата, навскидку прицелился и почти в упор добил парня выстрелом в грудь. Пуля прошила его насквозь, он тут же размяк, расслабился и резко замолчал. Но не успел я даже рассмотреть его, как меня уже схватили за грудь, с силой прижали к стене.
— Ты что творишь, Макалистер?! — сквозь зубы злобно процедил Жан.
— Доделываю твою работу.
— Мою работу? Доделываешь? Сукин ты сын. А в чём твоя работа?
— Убивать просроков.
— Нет, Билл, вот тут ты не прав. Твоя работа, сука, это не просроков убивать, — шипел он мне в лицо из-под усов, — Нет, твоя работа — делать их жизнь здесь адской. Твоя работа — это напоминать этим тварям, куда они попали, делать это место Адом, коим оно и является. Твоя работа — это держать жалкие души в страхе, что за ними придут, и не смерть должна быть главным их кошмаром, а грёбанный дим. Ты должен не лишать их мучений, а приумножать их. Вот, что ты должен делать. А ты включил милосердие? Сука. За кого ты себя принимаешь? Да ты знаешь, кто этот ублюдок такой?
— Мне плевать, они для меня все одинаковые.
— Очень зря, что плевать. Прежде чем пулю всадить, узнай, за что гнида в Ад попал, за что он должен мучаться. Конкретно этот — мать свою насиловал. И при жизни и после смерти продолжил, — я глазами глянул на женщину, что сидела в углу и всё понял, а Жан ещё раз подтвердил, — Да, её. И что скажешь, заслужил он быстрой кончины? Заслужил твоего грёбаного сучьего милосердия?
— Не тебе решать, как кому умирать.
— Нет, мне. Именно мне дано такое право. А ты ему подарок решил сделать? И кому сейчас от этого лучше? Он заслуживал сдохнуть мучаясь, а ты всё испортил!
Жан бросил меня и глубоко вздохнул несколько раз, пытаясь успокоиться, после чего резко выдохнул и бросил взгляд на труп.
— Убери здесь. Сделай хоть что-то полезное, — строго сказал он и вышел прочь из квартиры.
Я остался наедине с женщиной. Её странный пристальный взгляд продолжал сверлить меня, но лицо оставалось безэмоциональным. Она молчала, не проронив ни звука, пока всё происходило у неё на глазах. Тело её сына истекало кровью прямо перед её ногами, пока дим доставал свёрток со спиртом и свечой. Я раскрыл свёрток, зубами откупорил склянку со спиртом, открыл молитвенник на нужной странице и зажёг красную свечу.
Pater noster, qui es in caelis:
Sanctificetur nomen tuum;
Adveniat regnum tuum;
Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra.
Panem nostrum quotidianum da nobis hodie;
Et dimitte nobis debita nostra,
Sicut et nos dimittimus
Debitoribus nostris;
Et ne nos inducas in tentationem;
Sed libera nos a malo. Amen.
Чёрно-красное пламя вспыхнуло, быстро сжирая тело убитого. Но несмотря на то, что я сделал, мне было не по себе. Не по себе потому что Жан был прав и я поторопился с ненужным милосердием, вновь гонясь за глупым чувством справедливости. А взгляд женщины тем временем переместился на пламя, она наблюдала, как его тело превращалось в горстку серого пепла. Больше она его никогда не увидит. Никогда.
— Вы в порядке? — спросил из жалости, но её лицо недовольно скривилось, бледно-желтые глаза медленно поднялись на меня. Она поджала тонкие сухие губы, насупила брови и хриплым голосом бросила:
— Ты только что убил моё дитя, и спрашиваешь, в порядке ли я, ублюдок?
Я не знал, что ответить старухе. Хотел что-то резкое, но я только кивнул ей и вышел прочь. Ей плевать, что я избавил его от мучений, ей плевать, что даже не я выстрелил первым, ей плевать, что её сына-насильника больше нет, её интересует только то, что я дим, и ненавидит она меня именно за это. Они все меня за это ненавидят. И каким бы праведником я ни был, это клеймо всегда будет гореть у меня на лбу.
Жан стоял около машины, спокойно курил. Завидев краем глаза моё приближение, он поморщился, сделал несколько тяжек и, бросив недокуренную сигарету, быстро сел в машину.
— Поехали, — спокойно сказал он.
— Слушай, по поводу этой ситуации, я…
Я хотел было уже признать свою оплошность и извиниться перед напарником, но Жан даже глазом не повёл и перебил меня.
— Всё сжёг?
— Да.
— На следующего пойдём вместе, — неожиданно сказал он.