За площадью резко выросла стеклянная башня. Она подпирала небо острой серебристой пикой и распарывала темные вечерние облака. Свет из окон закругленных к верху был мягким и синеватым.
– Выходи, – дверь открылась, и Лина чуть не вывалилась наружу. Сильная рука подцепила под мышки и потащила ее к широкому входу.
– Что это за город? Где мы?
– Вопросы потом, – проговорил мужчина и, почти протащив ее по коридору, впихнул в широкий зеркальный лифт. Нажал кнопку, придержал створки, долго изучал странным взглядом, а потом вышел из кабины. Лина заметила, что он довольно молод, не старше тридцати, но только лицо в шрамах, нос ломаный, и редкие будто опаленные ресницы. Волосы, как солома, торчали во все стороны и лоснились от жирности.
Он провел рукой по заросшему подбородку и сухо сказал:
– Мы еще увидимся.
Глава 48. Изнеможение
Лифт захлопнулся и дернулся вниз. Лина прижалась к прохладной стене и наконец выдохнула. Что будет дальше?
Погладила нежно живот. Не было и крошечки веры, что все закончится хорошо, но надежда не умирала, а слезы давили горло и рвались наружу.
Лифт замер с тихим гудением, и двери разъехались в разные стороны. Двое в серых костюмах молча вытащили Лину из лифта, довели по темному коридору до еще одного помещения. Втолкнули внутрь и оставили одну.
И потекли долгие минуты и часы в заточении. Никто не приходил, не кормил, не поил. Казалось, что запах в камере становился приторно-сладким, будто из мелких дырочек вентиляции просачивался невидимый газ.
Сначала Лина плакала и забивалась в сухой, но холодный угол на кровати. Постель скрипела пружинами от ее движений, а мышцы разрывались от напряжения и боли. За что ее сюда? Эти люди знают, кто она и что может? Почему не убили тогда сразу? Почему заточили?
Лампы над головой затрещали и потухли. Лину накрыла темнота и тишина. Она упала набок, закуталась в колючее одеяло без пододеяльника и стала кричать в стену. Пока не осипла, пока крик не перешел в хруст, а затем и вовсе провалился в тихое шипение. Хотелось назад, к разваленному дому, что похоронил тайну ее рождения, к дому, где она была счастлива хоть немного, туда, где услышала искренние слова любви, где избавилась от тяжелой ноши второй личности и где поняла, что очень привязана к Кириллу. Готова была броситься на рыб с голыми руками, когда увидела, что он упал, но ей не дали даже попытаться помочь. Не позволили ему помочь!
Силы постепенно покидали, и жуткая слабость окунула ее в тревожный сон. Ей слышались голоса, шаги, шорох одежды. Показалось, что белая женщина из леса стоит в углу темной комнаты и машет головой. Машет, как кукла. Черные волосы перекрывали часть лица, а то, что осталось на виду было похоже на изуродованное растерзанное мясо. Губы шептали: «Это ты сделала…»
А еще мучил запах. Плотный, тяжелый, мужской. Вспоминания скользили перед глазами, как острые стекляшки, что переворачивались и впивались в сердце. Поцелуи, объятия, горячие прикосновения, ритмичные толчки и сладкий крик…
Лина перевернулась, измокнув под колким одеялом, и застонала. Очнулась от своего же голоса и уставилась на закрытую дверь. Кто-то был за ней: тень переместилась в сторону, а затем мягкие шаги со слабым постукиванием удалились.
– Кто вы? – захрипела Лина, но не смогла подняться. Живот тянуло, спину опоясывало жуткое и знакомое ощущение голода. Непростого голода, а животного, того, что сломал ей жизнь, когда она убила своей любовью Максима. И здесь, в заточении, она беспомощна. Она не сможет долго держаться, либо сорвется, либо перейдет в другую ипостась. А она не хотела быть монстром.
Сладкий запах стал сильнее, а на руках появились экземы. Амброзия. Вот что так знакомо и приторно растекалось по комнате убийственным шлейфом. Решили вытравить? Кто-то слишком хорошо ее знает.
Запах травы усиливался с каждым вдохом. Лина уже не могла ему сопротивляться, она чувствовала, как он давит со всех сторон и разрушает тело. Голод звал и коробил, ноздри трепетали, а пальцы сминали до треска ткань одеяла.
Сколько прошло времени она не знала, но ей жутко хотелось, чтобы все закончилось. Не было сил даже с кровати сползти, и мысли о Кирилле постепенно отступали на смену мерзкому и невыносимому желанию получить мужское тело. Любое. Напиться, утолить жажду. Неважно как и с кем, лишь бы потушить жар внизу живота.