Я смотрела на себя со стороны и не совсем понимала: я ли это? может, это какая-то другая девушка? Внешне спокойная и расслабленная. Рисует картины, которые многие может из лести, а может, и искренне называют произведениями искусства. Но я так не считаю. Я не считаю, что картины этой девушки красивые. Картины ее матери – да. Но не ее.
Моя мастерская была просторной и светлой. Здесь была солнечная сторона и сразу три окна, так как комната угловая. И огромное количество холстов. Все изрисованы. На полу, на стенах, на мольберте: повсюду холсты. Только вот моих тут всего парочка, а остальные мамины. Стены здесь тоже изрисованы. Только не мной, а мамой. Две стены были одним рисунком. Те стены, на которых были окна, не трогались. На белых стенах был большой разноцветный лес. Темные деревья, листья которых были выкрашены всеми цветами радуги. На белом фоне. Отец как-то раз мне предложил закрасить этот рисунок и нарисовать свой, но я ему сказала, что если он тронет что-то, что было создано мамой, то я подвешу его за самое ценное.
Но также здесь была вторая дверь, ведущая на склад картин. Здесь полотен было еще больше. Тут лежали уже мои картины. Я не считала нужным их куда-то вешать, продавать или дарить. Они просто лежали здесь как след того, что когда-то во мне кипела агрессия. Этих картин тут действительно много, я их даже считать не собиралась. Это просто полотна с какими-то странными практически бессмысленными мазками, которые успокаивали меня от вспышек ярости. Были, конечно, несколько картин, имевших смысл, таких как та, которую я сейчас рисую, но таких немного. Вдохновение на меня находит редко, да и времени просто так рисовать у меня нет.
Обычно меня вдохновляли мамины картины. Они лежат тут для того, чтобы я видела, что такое настоящее искусство. Мама умела рисовать. Каждая ее картина была наполнена смыслом. Каждая ее картина была живой. Как и сама мама. Пока не умерла.
Самое большое количество времени я провела здесь, когда вернулась из Глубины. Гнева во мне было столько, что я не справлялась. Я не вылезала из спортзала и мастерской. Я буквально тут жила. Иногда ходила кушать и в туалет, но в основном я убивала себя на тренировках, а после тренировок шла сюда. Потому что если бы я расслаблюсь, если бы у меня были силы на эмоции, то я взорвала бы к чертям и этот дом, и главный штаб Мантикоры и вообще все, что связано с синдикатом. Я бы затолкала автомат глубоко в задницу моему отцу, а в рот бы напихала гранат. Я бы просто не выдержала.
Но сейчас я здесь не потому что меня раздирает гнев. Такие практически спокойные визиты в мастерскую у меня бывают редко. Но сейчас я ранена и мне нельзя ни тренироваться, ни работать. Отец наказал мне отдыхать, и я пришла сюда. Здесь я провела последние часов шесть. Я сидела на стуле, потому что после вчерашнего мои изрезанные ступни не сильно-то жаловали ходьбу. Мне приходилось постоянно сидеть, лежать или ходить в очень мягких тапочках, чтобы заживление прошло как можно быстрее. Левой рукой тоже было больно работать – она ранена. Из-за футболки выглядывала повязка, которую мне наложил Данил и наказал не тренироваться ближайшую неделю.
Отец мне ничего не сказал по поводу вчерашнего. Он в курсе, что я спасла Мирославу, но помолчал. Думаю, мы поговорим об этом позже. Еще у нас был русский, которого я предусмотрительно связала в туалете. О нем я не забыла.
Я услышала шаги Джетта задолго до того, как он подошел к двери. Так он обозначал свое присутствие, чтобы не напугать меня. Это было мило с его стороны, с учетом того, что он не знает, что у меня сверхслух. Я знаю, что охрана Томаса умеет ходить бесшумно. Этому обучают всех у нас. Просто Джетт специально не делает этого рядом со мной.
Он постучал и вошел. Я обернулась и наткнулась на избегающий взгляд. Вот, казалось бы, большой грозный парень, работает в охране самого главы Мантикоры, но стесняется его дочь только потому, что однажды перепутал ее с любовницей босса.
— Амели, к вам гости. Герман Гарретт.
Я внимательно посмотрела на Джетта. Внутри меня что-то зашевелилось от интереса. Герман Гарретт, значит? И что же ему надо?
— Я сейчас спущусь, — только и ответила я, снимая фартук.
Джетт ушел, а я подошла к раковине и помыла руки, умыла лицо. Да, я сейчас вообще не при параде, без макияжа, в домашней одежде с перевязанными ногами и плечом. Не то, чтобы меня смущал мой внешний вид, но он может смутить Германа. Я немного подумала и решила выйти так. В любом случае он не предупреждал о том, что приедет.