Он лукавил. Это было плохо. Но расстраивать девушку не хотелось.
В ответ она лишь рассмеялась и толкнула его в плечо.
— Лжец! Я все по твоим глазам вижу!
Он не смог сдержать улыбку.
— Ладно-ладно, это плохо, — вскинул он руки.
Леонель засмотрелся на ее улыбку. Это была самая красивая улыбка, которую он когда-либо видел. Девушка вернулась на место и продолжила что-то вырисовывать. А он вновь встал сзади и вдруг шепнул ей на ухо:
— Оставишь эту картину мне? Пожалуйста.
По телу Мирославы прошлись мурашки. Это не укрылось и от Леонеля. Девушка никогда не понимала, почему ее тело так реагирует на лучшего друга. Внизу живота всегда кололо от его шепота.
Мира всегда скидывала это на обычную реакцию женского организма на мужчину. Красивого мужчину. Сексуального. Но была ли она в такие моменты честна с собой до конца?
Леонель вдруг посмотрел на Амели, которая все это время была здесь и слушала их. Казалось, что она увлечена своей картиной, но на самом деле это не мешало ей следить за ними. В этом и было ее абсолютное мастерство: она может притворяться, что занята, что разговаривает с кем-то или смеется над чьей-то шуткой, но на самом деле одновременно она везде. Она слышит и видит все. Она может одновременно смотреть за реакцией собеседника, слушать разговор компании неподалеку и контролировать каждого в помещении.
— Амели, душа моя, а ты можешь Мирославе воду в стакане поменять?
Конечно, они оба поняли, что это просто предлог, чтобы Амели ненадолго вышла. Шпионка смерила парня внимательным взглядом. Затем медленно забрала стакан с водой и специально вышла в другую комнату, чтобы налить воды.
В это же время Лео вдруг перехватил кисточку подруги, а вторую руку опустил ей на талию. Он почувствовал, как она затаила дыхание. В то же время мужчина стал аккуратно направлять девушку, рисуя за нее.
Леонель не мог удержаться, чтобы не касаться ее всякий раз, когда это позволяет случай. И если Мирослава думала, что это просто дружеские прикосновения, то для Леонеля это было не так. Совсем не так.
Гарретт младшая считала его другом. Не больше. И Лео это знал. Но каждый день это разбивало ему сердце. Потому что он не мог просто взять и разлюбить. С ним это так не работало.
Леонель аккуратно провел кистью по холсту. Заметил, как Мира облизала губы. Его кадык дернулся. Он вновь провел плавную линию.
— Ты умеешь рисовать? — вдруг удивилась Мирослава, когда из ее чудища-картины началось вырисовываться даже что-то похожее на пейзаж. Правда, какой-то очень мрачный, но все же красивый.
— Ну, я конечно не художник, — продолжал хрипловатый голос над ее ухом, — но что-то да умею.
Леонель просто не мог признаться ей, что на самом деле весь его блокнот исписан ее портретами. И что иногда он рисует их вместе. Целующихся, обнимающихся или в каких-нибудь других, более непристойных позах. Обычно он писал это карандашом, но и кистью тоже владел.
— Покажешь мне свои рисунки? — вдруг повернулась девушка на него. Если он повернет голову чуть ниже, то с легкостью сможет ее поцеловать.
«Нет» – пронеслось в его голове.
— Посмотрим.
Леонель никогда не говорил подруге о своих чувствах напрямую. Но был уверен – она в курсе. И именно поэтому она держит его во френдзоне. Френдзона. Это слово убивало его изо дня в день. На протяжении десяти лет. Может ли быть кто-то более неудачлив в любви, чем он? Таких он не знал.
А потом вернулась Амели. Она считала, что дала им достаточно времени, чтобы побыть наедине. И когда она вернулась, то увидела их, стоящих в обнимку перед мольбертом. Что-то в голове переклинило. Ей в какой-то момент показалось это таким отвратительным. Она вдруг почувствовала жуткий укол вины перед матерью, Что пустила сюда незнакомцев, так они еще и зажимаются.
Искра полетела в бочку с порохом, и эту реакцию было не остановить. Красная пелена застелила глаза. Амели почувствовала, как задыхается. Это продлилось всего секунду, и никто не заметил ее реакции, но шпионка буквально почувствовала, как умирает от ярости.
— Если вдруг вам нужна комната, то можете взять любую, кроме этой мастерской, — холодно проговорила девушка, ставя стакан с водой на небольшой столик рядом с мольбертом нечаянно громко. Вода немного расплескалась.
Леонель все-таки после этого отодвинулся от подруги. А у Амели сердце колотилось, словно ненормальное. Она чувствовала, как сходит с ума. Чувство предательства выжигало сердце. Она подошла к своему мольберту и стала рисовать. На этот раз просто хаотичные мазки. Ей было все ровно, что она портит картину и закрашивает своего орла. Все ровно.