Ганзель попытался сделать шаг к Каррабу Варраве, но в этот раз его подвели ноги. Суставы заржавели, в костях, мгновенно и непредсказуемо смещая центр тяжести, катались ртутные шары. Он едва не рухнул ничком, едва успев упереться коленом в пол.
Карраб Варрава в задумчивости оторвал безвольно повисшую пиявку от своей щеки, покрутил в пальцах и сдавил. Ее внутренности прыснули во все стороны, как мякоть перезревшего плода. Но крови в ней не было, лишь какая-то студенистая зеленоватая субстанция, от которой он брезгливо вытер ладонь.
- Яд не смертелен, - пояснил он неспешно, - Мне нет интереса убивать вас. Я работник искусства, а не убийца. О, вижу блеск в твоих глазах, милый Ганзель. Ну ладно, ты-то все и так понимаешь. Конечно, мне нужно избавиться от вас двоих. Поворачивать ключ в замке может лишь одна рука, ну а лишние уши тут и подавно не нужны. Но вот ведь загвоздка… Не так-то просто прикончить самую известную во всем Гунналанде геноведьму! С этими тварями всегда приходится держать ухо востро. Вдруг у нее в крови хитроумный нейро-токсин или еще какая-нибудь штука… Известно, геноведьмы необычайно мстительны и коварны. К тому же, ее исчезновение может встревожить многих достаточно уважаемых людей в Вальтербурге. Нет, старику такие проблемы не нужны.
Ганзель упал на пол, но боли не почувствовал. Снизу господин Карраб Варрава и подавно выглядел великаном.
- Я решил поступить проще. Отдам я вас с госпожой Греттель какому-нибудь заинтересованному лицу. Вы ведь квартероны, чистенькие, как для Вальтербурга, наверняка кому-то сгодитесь. А уж для чего – не моего ума дело. Я – честный делец, в чужие дела не лезу. За то меня и ценят, верно?
Карраб Варрава склонился над ним, так, что кольца черной бороды непременно защекотали бы Ганзелю шею, если бы его тело не потеряло окончательно чувствительность. Директор театра улыбался, широко и искренне, в своей манере.
- Так что, полагаю, милый Ганзель, наш с тобою договор выполнен и закрыт. Без возможности дальнейшего продления. Но все равно, я благодарен тебе. С тобой всегда было приятно иметь дело. Как жаль, что зрители моего театра не увидят твоей улыбки…
Карраб Варрава дернул за шелковый шнур.
- Мистер Дэйрман, наш гость уже появился?
- Сын Карла? Минуту назад, господин Варрава. Пригласить его в кабинет?
- Да, пригласите, мистер Дэйрман. Я обещал ему пару гостинцев, пришло время их забрать.
Ганзель из последних сил повернул голову, чтоб разглядеть дверь кабинета, хоть в этом и не было никакого смысла. Его сознание медленно гасло, подобное вертящемуся на поверхности пруда цветочному лепестку. Еще секунда, и он начнет тонуть.
Пол вдруг стал ритмично сотрясаться. Удивительно, как он почувствовал это своим полумертвым телом, да еще и сквозь ковер. Что-то большое шагало в его сторону. Настолько большое, что емкость с пиявками звенела не переставая, а на поверхности воды появились буруны. Что-то большое и, понял Ганзель с затихающим ужасом, разумное. Что-то, что шло за ним. И что резко отворило дверь кабинета, так, что хрустнули сорванные со своих мест бронзовые петли. И тогда Что-то удовлетворенно заворчало, замерев на пороге. Ганзель попытался сместить голову еще на полпальца. И увидел.
Удивительно было, как это существо сумело протиснуться в дверной проем – в нем было не меньше трех с половиной метров. И оно было столь тучно и огромно, что даже господин директор театра по сравнению с ним мог бы показаться лишь упитанным карапузом. Не человек, а наполненный колышущимся жиром бурдюк, по чьей-то странной прихоти облаченный в неимоверно грязный и потасканный комбинезон. На бурдюке этом была нахлобучена голова, сама по себе не меньше того чана, где мистер Дэйрман разводил своих пиявок. Поросшая грязно-ржавым рыжим волосом, с отвисающими жирными складками многочисленных подбородков, с маленькими глазками, спрятавшимися в сальной коже, она бессмысленно шевелила челюстью и поглядывала на распростертые тела.
- Приветствую вас, сын Карла! – Варрава расщедрился на самую доброжелательную свою улыбку, - Как долетели? Все в порядке?
Огромный толстяк склонил голову и что-то пробормотал, с его пухлых губ звуки летели вперемешку со слюной. Взгляд его был мутен, как захватанное пальцами оконное стекло, почти потерявшее прозрачность. Мутен, тягуч и тяжел.
Ганзель чувствовал, что теряет сознание. Подобно крохотному шарику на наклонной плоскости, он соскальзывал, не в силах ни за что зацепиться. И взгляд его выхватывал из темнеющей на глазах картины отдельные, не связанные между собой, детали. Исполинское брюхо рыжего толстяка. Гудящие лопасти пропеллера, виднеющиеся из-за его спины и сбрасывающие обороты.