В отличие от прочих городов Гунналанда, Вальтребург был населен преимущественно мулами – последствия какой-то древней войны, от которой не осталось ни даты, ни названия. Тем, кто когда-то сгинул в раскаленных плазменных смерчах, завидовали потомки тех, кто уцелел. Тех, кто оказался мишенью для десятков тысяч агрессивных генетических мутаций, превративших их некогда человекоподобные тела в то, что едва ли могло выглядеть человеческим даже в полумраке узких улочек.
Квартеронов здесь недолюбливали, а серебряный браслет на запястье, извещавший о наличии не менее трех четвертей неискаженного генетического кода, вызывал у окружающих скорее раздражение, чем зависть. Теперь же Ганзель ощущал себя естественной частью Вальтербурга. Уродливой, нечеловеческой, но совершенно естественной.
Ни один из прохожих не обратил на них внимания. Здесь, среди себе подобных, они встречали лишь равнодушие. Тем не менее, Ганзель, вынужденный оставить дома оружие, держал в кармане небольшой обоюдоострый нож – не лучший компаньон для ночных прогулок и общения с убийцами, но, при случае, на что-то сгодится…
Таверна «Три трилобита» оказалось приземистым зданием, остаточно старым на вид, чтоб составить конкуренцию городским стенам. Только сохранилось оно не в пример хуже – когда-то крепкий и прочный камень словно поплыл, сдавшись напору кислотных дождей и испепеляющего солнца, потерял строгость форм, стал рыхлым и бесцветным. Вместо черепицы крышу укрывали вязанки гнилой, едко пахнущей, соломы. Что же до оконных проемов, наличие стекла в них, кажется, даже не предполагалось. Если бы не Греттель, заметившая вывеску, Ганзель имел бы все шансы пройти мимо трактира и его не заметить.
Однако он, несмотря на искусственную слепоту, сразу почувствовал специфический душок, стоило лишь приблизиться к «Трем трилобитам». Может, дала о себе знать интуиция акулы, а может, его собственный опыт. Место было умеренно скверным, как он сам оценил. Не самая смердящая дыра в городе, но и не то место, куда он зашел бы по доброй воле. Из оконных проемов доносилась извечная трактирная музыка – тяжелый перестук костяных кружек, пьяное бормотание, визгливый, как безумная флейта, смех и треск карт. Похоже на чан, подумалось Ганзелю, крышку которого совсем не хочется срывать. Потому что мутное варево выплеснется оттуда, и больше никакими силами его обратно не затолкать.
- Держись позади, сестрица, - на всякий случай предупредил он, - И постарайся не отдавить мой шикарный хвост. Я только начал привыкать к нему.
- Если вернемся домой живыми после этой ночи, я выращу для тебя целую дюжину, - ответила она тихо, сквозь зубы.
Труднее всего было преодолеть порог. Из недр «Трех трилобитов» сочились столь сильные запахи, что ноги против воли сбавляли шаг – подгоревшего соленого жира, табака, мочи, варенных овощей, гнилого сена, рыбы, пота и таумерный метагенез знает, чего еще.
Впрочем, внутри оказалось не так плохо, как представлялось Ганзелю поначалу. Его воображение успело нарисовать куда более скверные картины. В трактире оказалось жарко, липко и шумно – как и должно быть во всяком городском трактире, не чрезмерно.
Количество пьяных тел под столами оказалось на удивление небольшим для этой части города, так что Ганзель даже исполнился к «Трем трилобитам» невольным уважением.
Посетители заведения, общим числом не менее двух дюжин, чувствовали себя превосходно. Возле двери в луже собственной мочи лежал мул, чье тело густо, как бородавками, было усеяно десятками маленьких подобий собственной головы, причем некоторые головы были давно мертвы и находились на стадии разложения, а другие бессмысленно водили глазами. Другой мул, невозмутимо восседавший за столом, выглядел так, словно его собирал какой-то не до конца настроенный прибор, наугад прицеплявший к телу конечности и внутренние органы. Тело третьего и вовсе было вывернуто наизнанку, при этом сохранив возможность двигаться.
- Хорошее местечко, чтоб провести вечер, - обронил Ганзель, пока они шли к стойке, перешагивая через распластанные конечности и щупальца, - Но я не вижу ни одного разумного дерева.
Греттель незаметно ткнула его острым локтем в бок.
- За ширмами есть боковые кабинеты. Думаю, он в одном из них.
- Разумно, - согласился Ганзель, - Меньше внимания, да и удобнее.
Хозяин таверны, кряжистый толстяк, чье тело походило на бесформенный кусок плохо прожаренного мяса, взглянул на них без всякого интереса.
- Дофамин, налбуфин, митрагинин? Может, выдержанного раствора серотонина, по медяку за кружку?
- Человека. Его зовут Бруттино.