- Здесь и верно был подземный реактор? – спросил он шепотом, боковым зрением наблюдая за тем, как Греттель кутается в плащ.
- Здесь было овечье пастбище, - негромко ответила она, приглаживая отсыревшие за ночь волосы, - В те времена, когда овцы были съедобны и от них еще не отбивались огнеметами. Но реактора здесь никогда не было.
- Какой циничный обман!
- Цель оправдывает средства, - безразличным тоном произнесла Греттель.
Сейчас она казалась такой же холодной и твердой, как обмотанный тряпками мушкет. И Ганзель знал, что в ее словах - не фигура речи. Это был ее истинный подход к миру – бестолковому, страшному и неизведанному миру, населенному всякими букашками, вроде мух, овец и людей. Цель должна быть достигнута. Средства – лишь инструмент. Инструмент можно вытереть после грязной работы и вновь пустить в дело. Или швырнуть в мусорную корзину.
Сейчас ее целью был америциевый ключ. Если для достижения этой цели требовалось обмануть или превратить деревянное существо в корчащийся пылающий факел, Греттель не собиралась переживать на этот счет. Цель должна быть достигнута наиболее коротким путем – безжалостная рациональность. Все остальное не играет роли.
«А кто я сам для нее? – внезапно подумал Ганзель, делая вид, что возится с мушкой прицела, - Цель или тоже средство? Много лет я был уверен, что она любит меня. Любовь геноведьмы – странная штука, ну да черт с ней… Но что я, в сущности, знаю об этой любви? Как она проявляется? Как говорит сама Греттель, у каждой реакции должны быть свои признаки. Где признаки того, что я ей не безразличен? Что я в ее глазах не бездушный инструмент, который защищает ее жизнь и облегчает быт? Что, если она вовсе не способна испытывать какие-либо чувства, и этими чувствами я наделил ее в своем воображении?»
Чтобы отвлечься от этой мысли, он бросил взгляд на хронометр – семь минут до полудня – но мысль вернулась назад с настойчивостью голодной мухи.
«Она позволила тебе мучиться от жажды в доме на крыше. Она позволила Антропосу почти задушить тебя. Все это ради того, чтоб сберечь собственную жизнь. Стать еще на шаг ближе к цели. Предельно рационально, что сказать. Что, если в ее прозрачных холодных глазах ты сам – просто инструмент? Удобный, привычный, даже ценный. Но все-таки – инструмент. Который рано или поздно придется бросить в корзину ради достижения цели… Просто до сих пор у нее не встречалось достаточно серьезной цели, чтоб пожертвовать инструментом. Теперь есть».
- Греттель.
- Ммм.
- Греттель.
- Что?
- Почему мы остались в Вальтербурге?
Вопрос был неожиданным и неуместным, но ее бесцветные глаза взглянули на него совершенно без удивления.
- Потому что мы с тобой так решили, братец.
- Перестань. Мы оба знаем, что так решила ты. Мое желание не играло никакой роли. Это ты хотела здесь остаться. Я лишь согласился.
- Разве тебе не надо следить за полем?
- Еще шесть минут, и никого нет. Видимо, Бруттино пунктуален. Так почему?
Она погладила пальцем узкий бледный лоб. У любого человека этот жест выражал бы задумчивость. Но Греттель не использовала жестов – ей они были не нужны. Скорее всего, это было расчетливое механическое движение, призванное показать, будто она задумалась. И выглядело это даже естественно. Все-таки она научилась многому за эти годы. Прекрасная мимикрия.
- Вальтербург не хуже других городов. Здесь мало геноведьм и много работы.
- Тебя никогда не интересовали деньги.
- У меня есть исследования.
- Ты могла бы заниматься ими где угодно. Оборудовать лабораторию где-нибудь в Пацифиде и точно так же смотреть в окуляры. Или вообще поселиться где-нибудь в пустыне или дремучем лесу. Геноведьмы любят уединение, разве нет?
Две белые брови, дрогнув, сблизились на миллиметр – Греттель нахмурилась.
- Тебе обязательно нужна причина, отчего именно Вальтербург?
- Да.
- Именно сейчас?
- Да.
- Я уже привела их. Но они тебе не подходят. Раз так, придумай свою.
- Уже придумал.
Он взглянул на хронометр. Все еще шесть минут.
- И какая же она?
- Мне кажется, ты нарочно выбрала Вальтербург. Старый город, заселенный неисчислимым множеством генетически-увечных мулов. Средоточие боли и уродства.
- Глупо упрекать геноведьму в садизме. Я не испытываю удовольствия от чужих мучений.
- Я знаю, ты к ним безразлична. Но я говорил не о садизме. Мне кажется, этот город - твой… личный тест. Твой инструмент, с помощью которого ты исследуешь саму себя.
- И что я ищу?
- Не знаю. Себя? Свою человечность?
Греттель немного наклонила голову, словно оценивая его слова на слух, как музыку.