Теперь, когда от фальшивого камина остались лишь лоскуты ткани, стало видно, что он скрывал – зловещий темный проем, из которого веяло ощутимым даже рядом с догорающим Антропосом холодным сквозняком.
- Эффектно, - нехотя обронила Греттель, косясь на брата, - Но слишком театрально. Не обязательно было пытаться произвести на меня впечатление. Это твое «несет псиной»…
Она поморщилась. Так невозмутимо, точно речь шла о неудавшемся карточном фокусе. Ганзель не удержался, ухмыльнувшись.
- Что плохого в театре? К тому же, это не меня сгубила любовь к паршивым декорациям!
На то, чтоб засыпать порох и забить пыжи у него ушло полминуты. Очень долгие полминуты, тянущиеся бесконечно, несмотря на подгоняющие их быстрые удары сердца. Наконец мушкет был вновь заряжен. Ганзель поправил его, проверил, легко ли выходит из ножен кинжал, и шагнул в сторону темного проема. Греттель устремилась было за ним, но вынуждена была остановиться, когда остановился он.
- Извини, сестрица, но тебе туда вход заказан.
Прозрачные глаза полыхнули прозрачным же огнем, по сравнению с которым пламя, унесшее жизнь незадачливого Антропоса, могло показаться едва теплым. А вот голос, напротив, был ледяным.
- Позволь напомнить тебе, братец, там, за дверью, склад, битком набитый генетическими зельями. А я, если ты помнишь, геноведьма.
- Со своей стороны могу напомнить, что там – три опытных убийцы, - сказал Ганзель, - Каждый из которых, подозреваю, может дать мне изрядную фору. Или ты хочешь, чтоб мне пришлось следить еще и за твоей собственной головой?
Плечи Греттель поникли.
- Там тысячи пробирок, - все еще упрямо сказала она, - А ты ни черта не понимаешь в них.
- Мне и не надо, - легко ответил он, - Я обещаю, что постараюсь ничего не разбить. А если и разобью… Едва ли ты отругаешь меня, как в детстве, когда я случайно разбивал твои колбы.
- Если ты что-то разобьешь, никто уже не будет никого ругать, - обронила Греттель.
- Ты будешь самым ворчливым головастиком на свете, - пробормотал он, - Единственное, что мне надо знать, сестрица, так это что располагается дальше? Не хотелось бы принимать бой на незнакомой территории.
- Длинный тоннель, метров в пятьдесят. А дальше старая заброшенная лаборатория. И в ней саркофаг.
- Никогда не видел саркофагов. На что он похож?
- На стеклянный купол. Он полностью герметичен, все образцы хранятся там. А еще там бронированная многотонная дверь, которая закрывается лишь снаружи. Если тебе удастся запереть их всех внутри саркофага…
- Не уверен, что они предоставят мне такой шанс. Только не Бруттино. Будут какие-нибудь рекомендации, кроме как стараться не бить посуду?
- Кажется, ты недостаточно серьезно относишься к этому, братец. Не страшно, если пробирка разобьется внутри запечатанного саркофага. Но если снаружи…
- Да понял я.
Ганзель ступил в темный проем. Холодный сквозняк нес запах потревоженной пыли. И еще крови. Свежий, будоражащий, пьянящий запах. Акула внутри Ганзеля беспокойно заворочалась.
Остановился он лишь раз, когда услышал голос Греттель
- Братец…
- Чего?
- Пожалуйста, не стань головастиком.
* * *
Тоннель закончился на удивление быстро. Это были самые короткие пятьдесят метров в жизни Ганзеля. И самые тревожные. Беспокойные мысли обжигали его, то и дело прикасаясь к сознанию ядовитыми медузами.
«Они все еще там, Бруттино, Синяя Мальва и Перо. Они не ушли, хотя времени у них было в избытке. Почему? Уж не потому ли, что еще не сочли свое представление законченным? Может, он сам, Ганзель, является необходимым действующим лицом для последнего акта?»
От последней мысли нехорошо похолодело в животе, будто подземный сквозняк, не встречая сопротивления, проник прямиком в полость тела.
Бруттино, без сомнения, хитер и ловок. И времени у него было более чем достаточно. Он мог успеть обчистить коллекцию папаши Арло, оставив лишь пустые полки, и раствориться в Вальтербурге со своими подручными. Однако не сделал этого. Словно насмехаясь, остался на месте преступления, замаскировав следы вторжения и похитив папашу Арло. Что это, холодная нечеловеческая логика? Или простое желание мести?
Ганзель сплюнул на каменный пол. Уже скоро он это узнает. Главное, чтоб не подвело тело. Постаревшее, давно утратившее юношескую силу, оно едва ли годилось для того, чтоб столкнуться с тремя опытными головорезами одновременно. Оно может дать слабину – как раз в тот момент, когда это непозволительно. Глупо на него пенять, это тело помогало Ганзелю три десятка лет, но при всех своих достоинствах у него был существенный изъян – оно было человеческим. Любые человеческие ткани стареют и утрачивают эффективность. Снижается выносливость, понижается темп метаболизма, падает скорость нейронной реакции. По меркам Гунналанда, он, тридцатипятилетний, давно был стариком. Что он противопоставит трем юным, знающим себе цену, хищникам, прямиком сошедшим с забрызганной кровью арены? Кроме своего акульего упрямства да порядком поредевших зубов?..