– и познал он наложницу свою на ложе, пурпурным виссоном украшенном, и воспряли чресла его, и стонала она от страсти его, и не было конца черным свечам из почечного жира баранов.
– но, взошедши, солнце осветило их, и увидел он, что то была дщерь его, и восплакал он горестными слезами, и, бия в грудь себя, восклицал: о сколь ложен был мир в душе моей, о единственная, и так, раздирая на себе власы и одеяния, удалился он в пустыню Синайскую, восклицая и плача.
Прекрасно любил Костя, и Безумству Мужчин сложил он песню. Ведь самая интересная и безумная любовь бывает между мужчиной и женщиной, принадлежащими к разным социальным или возрастным группам, когда все окружающие против этой любви, когда любовь безнадежна. Потому и прекрасна была любовь Ромео и Джульетты, что любили они друг друга вопреки ярости враждующих кланов Монтекки и Капулетти, к которым они принадлежали. Тем-то и прекрасна была любовь Кости к девочке на 40 лет его моложе, что не могли они пожениться и счастливо рожать детей. Большая любовь всегда оказывается несчастной, и только тот может быть любим, кто может любить. Вероятно, потому до сих пор меня никто не любил, что я сам любить не умею. Любовь – это способность, но не каждому она дана от рождения.
Но сейчас я готов был влюбиться безумно и свершить содомский грех с Наташей. Длительное воздержание, сами знаете, как сказывается. Была она, к сожалению, при исполнении извозчичьих обязанностей, но сразу же загорелась идеей присоединиться к моей экспедиции. Ну я бы точно ее взял с собой и никогда не прекращал бы путешествия. Может, с этой встречи повернулась бы моя жизнь в лучшую сторону, да потерял ее телефон и не видел больше эту мечту.
Поразили меня резиновые подковы ее лошадей – я давно мечтал о таких для Вани. Оказывается, их изготовляла компания в штате Колорадо, но цена была явно выше моих возможностей. Пришлось вспомнить, кстати, что лучшее – враг хорошего, и ехать дальше со старыми подковами.
Захватывающий вид открывался с набережной на золотисто-голубые воды залива Эллиот и барашки волн пролива Паджет. Сотни яхт и катеров праздно разгуливали по голубому горизонту, нарядные теплоходы и паромы причаливали и отходили от пирсов. Волны туристов бурлили на тротуарах и захлестывали многочисленные кафе и рестораны. А вдоль набережной ходили такие родные, похожие на петербургские, трамваи. Уже много лет, как они исчезли с большинства улиц Америки, а здесь их сохранили и размножили.
А Ваня гордо цокал копытами по набережной, и расступалось перед ним людское море, чтобы опять сомкнуться. Люди приветствовали его, словно заждались, и старались чем-то угостить. Приходилось часто останавливаться, чтобы прокатить детей и поговорить с родителями. Я даже задумался, не остаться ли здесь работать извозчиком. Кстати, только однажды в штате Индиана женщина попросила ее прокатить и вручила мне, протестующему, пять долларов. Это было первый и последний раз; я после этого принял за правило не брать денег за прокат у гостей моей экспедиции, но никогда не отказывался от пожертвований.
Полицейские конюшни находились в глубине парка Дискавери, на территории бывшей военной базы. Ждавший меня в офисе полиции лейтенант Кэрри Гвинн распорядился устроить лошадь в стойле, а мне предложил спать в отведенной для гостей комнате, где был солдатский топчан, покрытый солдатским суконным одеялом. (А вот почему язык мой суконным бывает, я не знаю.)
Будучи сам кавалеристом не только в душе, но и по профессии, Кэрри, несомненно, переоценил мои достоинства, написав в дневнике: «Анатолий, вы ученый и джентльмен. Смельчак, путешествующий по миру и везде находящий друзей. Счастья вам в пути. Будь добр к миру, и мир будет добр к тебе!»
Тэмми Мак-Клинси была единственной женщиной-кавалеристкой в этом подразделении полиции и выразилась она более сентиментально: «Анатолий, теперь я могу сказать, что знала исключительного человека! Счастья желаю в продолжении Вашего путешествия, и держите нас в курсе дел. Конечно же, заботьтесь о Ване. Пожалуйста, не голодайте больше по 40 дней». Вероятно, здесь она имела в виду мой рассказ о двух голодовках по 40 дней, которые я предпринял несколько лет назад, чтобы очистить душу от тела.
Встретивший меня на дороге полицейский Скотт Хансен пригласил к себе на ночь и привез в свой новый, с иголочки дом в пригороде Сиэтла. Для детей он держал пару верховых лошадей, резвившихся за проволочной сеткой, охранявшей пять гектаров его приусадебного участка.
Замечательно, что сержант полиции может позволить себе построить такой дом. В год он получает 60 000 долларов зарплаты, сверхурочные дают ему еще 20 000. В отличие от наших, полицейские здесь почти не берут взяток. Это неудивительно, поскольку, имея такую зарплату, побоишься попасться на взятке. При таком доходе и наш «мусор» был бы образцом честности и нестяжательства.