А среди самих рабочих пассионариев, как всегда, было мало. Пассионарии не уживаются в коллективном производстве. Инертность рабочих была частично виной создавшемуся положению – во всяком случае в Америке. Ну, плохо тебе платят, ну, живешь ты впроголодь. Смени профессию. Не такая уж большая утрата – потеря угледобывательско-лопатных навыков. Иди к фермерам, или переезжай в большой город. Устраивайся моряком на судно. Но нет – копают уголь и плачут, что им мало платят. Ушла бы половина рабочих – глядишь и стал бы жадная сволочь хозяин платить больше.
А бацилла атеизма меж тем распространялась по миру.
«Коммунистический Манифест» опубликован был за три десятилетия до всех этих событий. Пролетарии всех стран – соединяйтесь, сказано было в нем. То бишь, соберемся вместе и дадим по башке. Кому-нибудь.
Человечество обожает принцип взятия чего-нибудь по праву сильного. Считалось, что пролетарии, соединившись, станут достаточно сильными, чтобы взять все, что им нужно, у тех, кто в данный момент сильнее. Уточнялось (в некоторых случаях) что им нужны персональные дворцы. О том, что на всех дворцов и дворецких не хватит, им не говорили. И многие, между прочим, ОЧЕНЬ долгое время думали, что хватит. И даже после того, как через двадцать лет «взятия» в одной отдельно взятой стране ни один пролетарий России не жил во дворце, многие пролетарии остальных стран считали, что это, наверное, у русских что-то не получилось (либо от нас скрывают, а на самом деле получилось), а у нас точно получится. Некоторым, наверное, все-таки приходило в голову посчитать, тыкая пальцем, дворцы вокруг, а потом, по головам, своих коллег в непосредственном окружении. Но может они думали, что в соседнем штате (в Кентукки, например) есть излишек дворцов, и они туда поедут после соединения и давания по башке. Не знаю.
В семидесятые годы француз с поэтическими наклонностями, именем Эжен Потье, составил несколько не очень изящных станс под общим названием «Интернационал». В восьмидесятых другой француз, Пьер Дежете, изобрел для этих виршей оригинальную музыку (изначально использовали «Марсельезу»). Песенку перевели на все языки мира. На английский – три раза. Существуют лондонская, чикагская, и южноафриканская версии. Псалмы пролетарскому богу. Очень повлияло на многие умы.
В непосредственной зависимости от бациллы атеизма в мир пришло еще одно интересное понятие, до сих пор владеющее умами многих, а именно – большинство право. Почему оно право – никто до сих пор толком не знает. Все давно поняли, что большинство, оно же массы – безответственно, слегка дебильно, жестоко, безжалостно, трусливо и кровожадно. И все-таки – право. И нужно подстраиваться всем под желания большинства – безответственного, слегка дебильного, и так далее.
Старые классические демократии, включая американскую, старались в свое время эту правоту как-то ограничивать до поры до времени. И даже когда время пришло – совсем снять ограничения никто не пробовал. Попробовали расширить понятие большинства. Но не до отказа. До сих пор, к примеру, пятилетние дети не имеют права голоса. Почему? Не потому, что они не в состоянии проголосовать, или менее умны, чем многие избиратели, или у них меньше потребностей. Просто взрослые сильнее физически и могут выпороть или в угол поставить. Это не шутка, это так и есть.
Большинство право – прямой путь в бюрократию. Корпорациями владеет большинство – совет директоров и вкладчики. У корпораций нет хозяина. Любая корпорация по определению безответственна и слегка дебильна. И права. Бога нет, человек человеку волк, выживают приспосабливающиеся. Вот и все заветы бюрократической формы правления. Правления большинства.
Но, скажете вы, ведь кругом было столько умных и прозорливых – писателей, по крайней мере! Почему же никто не писал о том, что происходит НА САМОМ ДЕЛЕ? Почему мы читаем мнения той поры у тех же классиков, а там сплошная глупость? «Что делать?» Николая Чернышевского, святые крестьяне графа Толстого, социалистические измышления Джека Лондона и Золя, и прочая, и прочая – и ведь никто из них не вспомнил, что богатые и бедные были всегда, и нужно как-то ограничивать, а не поощрять, эгоизм и тех и других? Неужто никто из них не заметил ГЛАВНОГО? Что Индустрия, грозящая вот-вот перейти с угля на нефть, возжелала заменить собою Бога? Но нет – все они поддались пропаганде Индустрии. Все! И если ранее христианские писатели-иконокласты восставали против христианства, т. е. являлись так или иначе сынами христианства, пусть и блудными – теперь они восставали против Индустрии, игнорируя христианство вообще и не понимая, что именно этого и добивалась Индустрия. Апологеты же существующего положения вещей лицемерно вздыхали, говоря всякие пошлости вроде «Такой у нас нынче век». Противники требовали крови, пятидневной недели, восьмичасового рабочего дня. И никто даже не подумал заметить возникновения корпораций-концернов, руководимых слегка дебильным большинством. Они как-то сами собою появились. Standard Oil, например. А когда посыпались вдруг как из бочки антитрестовские законы, было поздно – люди привыкли, что ненавидеть некого, ибо у корпорации НЕТ ЛИЦА. Главы корпорации – не гибкие, не знают реалий, не понимают долгосрочной выгоды, т. е. они вовсе не предприниматели, а просто – бюрократы. Самые настоящие. Они не живут – существуют. Они не работают – функционируют. Не принимают решений – приходят к консенсусу. И абсолютно безответственны – «решаю не я один». Сами-то главы советов директоров понимали ли, что они – ноль, ничего не значат, что деньги их – фикция, дела – тоже, благополучие – фальшивое?