Своим судорожным паучьим шагом я обхожу горловину колодца и сажусь на отцовский трон.
Э-хе-хе, хорошо на троне.
Еще как хорошо.
Хорошо?
Ох и хорошо, люди! Чем хорошо? Сам не знаю. Чувствую, что хорошо, а вот чем именно — не пойму.
Не пойму, если буду сидеть сложа руки.
Я должен действовать.
Да, но как? У меня есть одна маленькая идейка.
Будут и большие идеи, друзья. Обязательно будут.
Ричард владеет словом.
Ричард — властелин восклицаний.
А-ха-ха-о-хо-хо!
Я жду, пока мой смех замрет под сводами огромного пустынного зала. Кто сказал, будто ослиный рев не долетает до неба?
3
Мне совестно, мне стыдно признаваться.
Но в этой говорящей книге я должен быть искренним (откровенным), люди, должен быть самим собой — ой, до конца.
Потому я не могу не признаться, что мусор, который я вижу, ууу, сильнейшим образом притягивает меня. Как магнит, во.
Возбуждает интерес.
Я объясняю это неодолимой страстью ко всему, что выходит за рамки.
Возможно, подобное случается и с вами, друзья, но вы не должны становиться на этот неправильный путь, если вы люди нормальные и хотите жить (здравствовать) как нормальные люди.
Начиная с моего тела, я весь из ряда вон, весь отклонение. Вы это лучше поймете, когда я познакомлю вас с другими обитателями дворца, то бишь с лучшими представителями народа, живущего здесь, в этой великой Стране.
Притягиваемый (влекомый) мусором, я спускаюсь с трона.
Внимание.
Обычный мусор меня не интересует: к нему я, как и все, привык.
Меня подмывает искать в нем необычное. Как подсказывает мне чутье (интуиция), мусор, начало и конец этого мира, должен заключать (содержать) в своем лоне смысл и разгадку, ответ на вопросы, роящиеся в моем мозгу. Угу.
Гениальном мозгу, с извилинами, состоящими из вопросительных знаков — особенно с тех пор, как я стал читающим, а не только говорящим.
Если кто-нибудь из вас умеет читать — но по-настоящему, без дураков, — он более или менее поймет, что я имею в виду. Если же он читает с трудом или совсем ни в зуб ногой, тем лучше для него, во-во, поскольку ему уже дано жить по ту сторону словесного барьера. Ах, я и сам намерен забыть слова, но пока что они нужны мне для достижения моей цели.
Я забуду их — ихихи — во сне: проснулся — и не помню ни словечка (а-ха-ха).
Несколько книг, которые у меня есть, восходят к до… не знаю чего — когда в ходу еще было множество слов. Но у нас, в великой Стране, неизменно первой во всем, их становилось меньше и меньше и уже оставалось не более тысячи. Я полагаю.
Впрочем, я хочу вам сказать о моем «Ричарде III», необыкновенной (исключительной) книге, книге в моем вкусе, написанной неизвестно кем и посвященной какому-то Уильяму Шекспиру, должно быть, важному господину. У, думаю даже, что королю.
Я не знаю никого, кто мог бы поведать о моих подвигах (ах!), о событиях, героем которых мне предстоит скоро стать (сделаться), так что приходится самому составлять этот отчет (хронику).
Только будут ли еще на свете читатели? И-хи-хи. Ух.
Но эти роковые дни заслуживают того, чтобы я о них рассказал.
Возможно, ради еще одного Ричарда.
Перед тем как запустить длинные пальцы-когти (указательный и средний у меня настоящие великаны) в мусор, я бормочу молитву. У, собственного сочинения. Вроде той, что я читаю в дверях, выходя из своих апартаментов.
Спички, денежки, очки, сигареты, ключ, платок.
Чтобы ничего не забыть.
— Святая Троица, помилуй меня, грешного, ничего не могу с собой поделать.
Лучше всего повторять молитву несколько раз — по крайней мере пока совершается преступление (кощунство).
Я отодвигаю набор льняных носовых платков (дюжину), два аккуратных свертка (что в них — неизвестно, но, судя по весу — тяжести, — это книги), три пиццы (полуфабрикат), флакон лосьона после бритья, две упаковки нарезанного ломтиками хлеба, и в моих сверхчувствительных пальцах оказывается бумажный шарик.
Его местонахождение указывает на то, что он выброшен недавно.
Шарик оказывается запиской.
Посланием.
Ого! Эгегегегегегегеге.
Глянь-ка, ну и ну, у нас кто-то умеет писать.
Интересно, что это за грамотей.