Скрытый колонной, я наблюдаю (подглядываю) за Эдуардом. Он задумчиво расхаживает перед троном.
О! Он один.
Э, это ведь первый раз, когда я вижу его без опоры (поддержки)!
Без Иоанна.
Уверяю вас, люди, я понимаю, что Иоанна тоже придется устранить. Но искать его сейчас глупо. Рано, как бы мне этого ни хотелось.
Прежде я должен лишить его (во-во!) папского покровительства.
Задачи лучше решать не скопом, а постепенно, одну за другой. Паук плетет свою паутину нитка за ниткой. Он знает, что должен ее сплести, но, быть может, не знает, какого она должна быть размера. А? Ему известно, на чем она будет держаться, но, разумеется, невдомек, сколько мух в нее попадет. Сверх того количества, на которое он рассчитывает, чтобы не погибнуть (не сдохнуть) от голода.
Эге, это мой отец.
Теперь, когда я знаю, что он мне неродной — у! — у меня нет ненависти к нему.
У меня никогда ее не было.
Я его люблю, а? Нет.
Восхищаюсь им?
У-у-у!
Как бы мне хотелось появиться на свет от него! О! От его идеальных хромосом.
Не тут-то было. Меня зачал европеец, ууу, ублюдок! Животное, свинья.
(«Ричард животное! Ричард свинья!»)
Воспользоваться — низко, коварно — минутной слабостью женщины! Европейцы (для нас это не секрет) и не на такое способны. А самые страшные из них те, которые любят цветы.
Белые волосы. Белая мантия. Он (папа) весь — большая восковая свеча. Зажженная.
Он — бог.
Что это с ним? Против обыкновения он не выглядит сонным.
Сел на трон. Как никогда, погружен в свои мысли. Я бы сказал, гнетущие мысли.
Эх, была не была! Я выхожу из-за колонны.
Робко выхожу. Ух!
Его белые брови приподнимаются.
Он — бог?
— Скверно, скверно, — говорит он.
Я жалобно прошу:
— Не прогоняй меня, а?
Долгие мгновенья я стою в нерешительности.
О! Он меня не гонит. Не велит убираться прочь.
Э-ге-ге!
Эге!
— Верно, верно.
— Иоанна нет. Как ты будешь говорить?
— Сам справлюсь. Без него.
О-го-го! Ого! О-го-го!
Он заговорил! Голосом, как будто идущим — клянусь — из мусорных недр. Заговорил!
— Как? Ты умеешь говорить?
— Только в случае необходимости. Не то что ты, сын.
Боже! Боже мой!
— Ты назвал меня сыном. — (Ух ты!) — Первый раз в жизни.
Мне кажется, на его губах появляется подобие улыбки.
— Ты правильно сделал, что убрал мать. Она превратилась в плаксивую старуху. У, я вижу, ты не теряешь времени. Тобою движут справедливая — я бы сказал, обоснованная — обида и безудержное честолюбие. Куда ты метишь?
Вы слышали? И-и-и! Он говорит не хуже меня, а возможно, и лучше. Не знаю, правда, кто из нас сильнее — он или я — в языке восклицаний. Языке нашего народа.
— Куда мечу? Наверх.
Я произнес это едва слышно.
Он качает головой. Ой!
— На таких ножках далеко не уйдешь — тем более в гору. Трудно тебе придется.
Знаю. Еще как трудно!
— Ты в состоянии подтвердить обвинения, которые выдвинул против брата?
— У меня есть свидетель.
— Подставной, надо думать? Кто же это?
Ох!
— Полковник Эней.
— Он глуп как пробка.
— Но ему хочется стать генералом.
— Сменить Ахилла?
— Да.
Какое удовольствие говорить с богом!
— Кажется, я даже нашел способ убрать Ахилла, если понадобится. И не одного, а на пару (у!) с моей женой Елизаветой.
— Адюльтер?
— Робкое начало романа. Но этого достаточно.
Папа думает — вместо того (о!), чтобы прогнать меня.
— Надеюсь, замок, который ты строишь, не рухнет и не погребет тебя под своими обломками. Ты ведь знаешь, Георг пользуется большим уважением.
— В том числе и у тебя?
— Да пошел он!..
Ну и ну!
— Тебе тоже на руку, чтобы Георг (и-хи-хи) исчез. Это откроет дорогу твоему Иоанну. Чем он тебе угодил?
— Иоанн лучше нас всех.
Эх! Хотелось бы услышать что-нибудь поконкретнее.
Его крупное тело сотрясается от сдерживаемого смеха.
— Он ни бельмеса не смыслит ни в религии, ни в других вещах.
— (Ах!) Ты считаешь это достоинством?
Эдуард кивает, не глядя на меня.
— Надеюсь, хоть он сумеет придать этой жизни какой-то смысл. Смысл, которого мне лично найти не удалось.
Да и мне тоже, чуть было не признаюсь я.
У, уж если сам папа не может найти!
Именно так, друзья. Все зависит от ума. От таланта. У меня они есть. (Не то что у Иоанна.)
— Отец, что случилось?
Наконец-то он удостаивает меня взглядом. Без гадливого фырканья. Как будто его не тошнит от омерзения.