Стоял жаркий летний день. В Лешно его сочли бы погожим июльским деньком, а в Нью-Йорке только-только кончился апрель. С океана дул теплый влажный ветер. Окна доходных домов были открыты, и все запахи, которые накопились там за зиму, сейчас смешивались с уличной вонью. Балконы и подоконники были увешаны верхней одеждой, подушками, перинами и матрацами. Крылечки начали использовать как продолжение комнат, и квартиры словно вылезли из закрытых домов и вышли на улицу. Матери с детьми выбрались на свежий воздух с мокрыми пеленками и грязными полотенцами. Женщины, сняв капоты, сидели на ступеньках и кормили грудничков, нисколько не стесняясь прохожих, как будто стыдиться и впрямь было нечего — ведь все так делают.
Каждого нью-йоркского жителя лето выгнало из дома на улицу. От проветриваемых постелей в воздухе носились перья и стояла удушливая вонь. Ко всему прочему, поскольку над улицами были проложены стальные пути городской железной дороги, каждую минуту слышался гул проносящихся поездов, оставляющих после себя запах гари и копоть.
На улице вдруг послышалась музыка — под дробь ребячьих барабанов и свист маленьких флейт, игравших американскую песенку, шагал отряд детей. Наряженные и раскрашенные, они шествовали в разноцветных бумажных костюмах. Это был майский праздник, и школа, в которой учился Иоселе, вела своих детей в городской парк на прогулку. Впереди шла учительница, мисс Изабелла, та самая, которая так хорошо приняла Иоселе, когда он впервые пришел в школу. Она держала его за руку, а Иоселе было не узнать: на нем были белая рубашка в синюю полоску и бумажная шляпа с кисточкой. Он нес факел перед «королевской четой», которая вышагивала позади него под синим в звездах балдахином.
Несмотря на общее ликование, Иоселе грустил. Все эти глупости его не занимали, и он не понимал, зачем его туда тащат. Дети, представлявшие разные народы со всех материков, должны были участвовать в этом спектакле-сказке. За «королевской четой» следовал «фельдъегерь». Им был тот самый итальянский мальчик Кота Комбас, который теперь уже немного понимал по-английски. Он шествовал в красной шляпе и вел за собой любимую собаку, которая тоже была увешана с головы до хвоста разноцветными бумажными лентами. Далее следовали остальные дети — пажи, генералы, лесные разбойники и рабы. Ребята смеялись, впереди играла музыка, и они с воодушевлением шагали в такт. Мальчики выступали по-солдатски, четко чеканя шаг, а девочки разбрасывали по тротуарам цветы и расчищали путь «королевской чете». За детьми следовали их мамы, некоторые даже везли в колясках малышей — братишек и сестренок участников шествия, тоже пожелавших увидеть майский парад. Женщины несли в сумках еду для детей — по окончании праздника намечался пикник. Все радовались весеннему солнцу, лучи которого прорывались сквозь стальные пути, пролегающие над головами, и заливали детей щедрым теплым светом.
Один только Иоселе не слышал игры флейт, не веселился вместе с детьми, не замечал смеха, журчавшего подобно свежему ручейку, и летнее тепло его тоже не радовало. Словно старик, познавший на своем веку немало горестей, он, с бледным как мел лицом, хмуро и осуждающе смотрел на остальных. Какая польза была в том, чтобы дурачиться в каком-то нелепом одеянии средь бела дня? Этот вопрос больше всего мучил маленького старца.
Там, в далеком теперь доме, сидели его товарищи по хедеру и разбирали очередной трактат, а он погряз в глупых затеях суетного света! Разве это могло закончиться добром? Отца целыми днями не было дома, а вечером он приходил после работы усталый и сразу ложился спать; братья стали совсем чужими. И кругом была чужбина… А сколько раз приходилось ему самому одолевать соблазн: молился второпях, иногда даже пропускал молитвы! В школе приходилось целыми днями сидеть с непокрытой головой, не понимая ни слова из объяснений учительницы… Напрасно мисс Изабелла сейчас крепко сжимала его руку и несколько раз тормошила, ласково заглядывая в глаза. Иоселе понимал, что она пытается его приободрить — сама встала с ним впереди ребят и старалась, подражая им, ступать твердо и в такт. Ее пушистые волосы растрепались, из-под короткого платья выглядывали маленькие ножки, на устах играла детская улыбка — и вся она была похожа на ребенка. Учительница без конца спрашивала Иоселе: «Дарлинг, ну что с тобой?», тащила вперед, бежала, чтобы заставить и его побегать, поднимала повыше его руку с факелом — все тщетно: Иоселе еще больше грустил и стеснялся ее.
Прохожие любовались шествием и весело хлопали детям. Полицейские останавливали транспорт, пропуская маленьких участников парада. Матери выводили из домов детей, которые присоединялись к колонне, и, чем дальше она продвигалась, тем длиннее и многочисленнее становилось шествие.