— Но в среднем сколько?
— В среднем?..
Генри Пэссоу долго молчит, мне уже неловко за мою настырность, но, признаться, хочется вытянуть из него эту основополагающую цифру. Наконец он сдается:
— Примерно тысяч десять в год...
Здесь надо сделать сразу такую поправку. Сколько бы потом я ни спрашивал местных фермеров об их доходе, со всеми повторялся диалог, похожий на приведенный выше. И заканчивался он все той же магической цифрой 10 тысяч, хотя другие фермы были явно побогаче той, что у Пэссоу. Это сдержанность и, если хотите, скрытность, типичная для крестьянина при разговоре о его доходах, но это также и врожденная в США настороженность по отношению к налоговому ведомству, которое налоги дерет действительно высокие, и поэтому каждому хотелось бы так «ли иначе приуменьшить свой доход.
Первая же наша беседа с Генри оказалась посвященной ценам на сельскохозяйственную продукцию. Завел ее он сам, очевидно, по принципу «у кого что болит, тот про то и говорит». Цена, за которую сегодня покупается продукция, всегда была самым главным, если хотите, магическим символом успеха или несчастья фермера. Ее нужно, словно сказочную птицу, вовремя ухватить за хвост. Сегодня цена одна, завтра другая. Надо выбрать момент, чтобы она была максимальной, и тут же продать свой урожай.
И в то же время он вовсе без радостной реакции читал мне газетные сообщения о том, что к урожайной поре цены на зерно поднялись на 167 процентов по сравнению с тем же периодом год назад, а цены на живую домашнюю птицу на 153 процента. Ведь ясно, что так ненормально цены подскочили не только на продукцию фермеров.
Вместе с Генри мы листаем лежащие на столе в его гостиной последние американские журналы. Вот карикатура в «Ньюсуике»: стоит корова и жует доллары, а фермер выдаивает из нее только центы. А вот уже не карикатура, а фотография в том же номере «Ньюсуика»: фермер топит в чане с водой только что вылупившихся цыплят. Сумасшедший? Нет! В другом журнале, «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт», аналогичная фотография: фермер с сыном-подросткам топят цыплят. В статье, сопутствующей этому снимку, журнал пишет: «Сотни тысяч цыплят уже уничтожены фермерами, потому что они не могут получить за них на рынке столько, сколько нужно для приобретения цыплячьего корма». Вот так! Цены на живую домашнюю птицу поднялись на 153 процента, и тут же подняли цены поставщики цыплячьего корма. А правительство, желая приостановить рост цен и инфляцию доллара, заморозило на время цены на сельскохозяйственную продукцию. Вот и пришлось фермерам уничтожать цыплят, поскольку выращивать их стало убыточно.
Я уже упоминал, что ферма Генри отнюдь не процветающая. Кое-где что-то давно пора подправить, подкрасить; к свиноматкам с их новым приплодом в 119 поросят Генри сам таскает корм в ведре, и самое главное — его автомобиль, визитная карточка уважающего себя американца, давно отслужил свой срок. И все это не только потому, что нет наследника, молодого хозяина с крепкими руками, не только потому, что свирепствует инфляция, но и потому, что сам старый Генри уже не тот, каким он был всего год назад. Случилось с ним несчастье, какое может обрушиться на каждого,— тяжелейший инфаркт. О нем, вернее о том, во что он им обошелся, супруги Пэссоу хором говорили оживленнее, чем о чем-либо другом. Генри был буквально при смерти, и поэтому его поместили в особую палату, за которую брали 125 долларов в сутки. В ней он пробыл несколько недель. Затем, когда немного пришел в себя, его перевели в другую палату — 110 долларов в сутки. Стал окончательно поправляться, попал в новую палату — 85 долларов в сутки. А пролежал он в больнице четыре месяца.
Надо сказать, что, как и подавляющее большинство работающих американцев, Генри ежемесячно отваливал солидную сумму по страховке на случай болезни или травмы. Но сколько ни откладывай, такой инфаркт, говорили мне супруги, съел всю страховку, и за часть пребывания Генри в больнице пришлось платить уже из собственного кармана, из отложенных сбережений. Это, конечно, не могло не сказаться на делах фермы.
Как бы рано я ни поднялся, всегда, выйдя из дому, видел Генри уже работающим. Едва-едва оправившись от болезни, он трудился с утра до ночи. Медленно, тяжело дыша, с неизменной сигаретой, приросшей к губам, он то тащился с ведрами в свинарник, то брел в сарай с техникой, то в амбар... А скоро будет еще труднее: начнется страда, и он сядет за штурвал комбайна. Бедного Генри так прихватило, что он совсем бросил пить, даже пиво. Для него это жертва неизмеримая. Поначалу и мой приезд не совратил Генри, который по-своему, по-фермерски, является большим жизнелюбом и эпикурейцем. И только перед моим отъездом, по случаю самого большого праздника — Дня независимости, он позволил себе с разрешения жены закутить со мной.