Большой «кадиллак» еле разворачивается на тесной парковке нашего мотеля. В «кадиллаке» освежающий запах, как в первом классе трансатлантического самолета. Хозяин сидит за рулем, под рукой телефонный аппарат: «По этому телефону однажды говорил с Австралией». Неторопливо шелестит черный «кадиллак» по бульвару Ла Сьенега, по Голливудскому бульвару — к дому Майкла на Биверли-Хилс. Небоскребы позади, улицы тише и как бы провинциальнее, дома реже и шикарнее, лучше спрятаны на больших участках, за деревьями и кустарниковыми заборчиками. И еще не услышав тихого признания об очень существенных доходах, я понимаю, что Майкл Тензер — немаловажная калифорнийская птица.
Он вкатывает машину в каменные ворота, и мы в семейном мирке, в покое и тишине дома-крепости, как будто нет на свете фривеев, патрульных вертолетов и высоких скоростей — вот чего ради Майкл покинул Нью-Йорк и своих друзей. Жена Джекки. Два смышленых 12-летних близнеца, «один на четыре минуты старше другого».
Начинается великий американский ритуал — «турне по дому». Сначала нас ведут на лужайку за домом, и по величине лужайки, по ее нестесненности я стараюсь определить, сколько же стоит дом. Цена подпрыгивает в мозгу, когда вижу, как расположена лужайка — за ней склон и просторный, через спрятанную внизу долину, весьма дорогой вид на горы, за которые устало переваливает солнце. Утром, когда семья соберется в веселенькой, в цветочках и дачной мебели, breakfast room — комнате для завтрака, солнце будет бить в эти горы ранними своими лучами. Сейчас же оно бросает мягкий свет на выхоленную зелень, на деревья и на пограничную кустарниковую изгородь, над которой незначаще и почти незаметно нависают два ряда колючей проволоки.
Близнецы, вспоминая, видимо, школьные уроки политграмоты, оглядывают нас настороженно, без милой непринужденности родителей, которые ждут, когда иссякнут восторги по поводу солнца, гор и лужайки, прежде чем повести гостей восторгаться домом. Гостиная с роялем — у Джекки музыкальное образование. Столовая... Детская... «Темная» комната с набором дорогого фотооборудования — там близнецы мастерят и самодельные ракеты; дети космического века, в свои двенадцать лет они недоумевают, почему США и Советский Союз не объединят усилия в лунных экспедициях. Библиотека — на стенах, как заведено, полдюжины дипломов и грамот в рамочках, книг не густо, зато в солидных переплетах. На кухне густо—холодильники, газовая плита с сигнальными часами, термометром и прочей автоматизацией, две жаровни за жароупорным стеклом — этот агрегат славен тем, что автоматически сам себя чистит и моет...
Дом в старомодном стиле Восточного побережья стоит 125 тысяч долларов. И опять же, словно извиняясь, Майкл доверительно говорит:
— Немногие живут так, как я и моя семья. Но, поверьте, я не забыл тех политических убеждений, которые были у меня в средней школе. Я знаю, что многие американцы живут бедно. Студентом однажды месяц проработал на шахте. Не забыл, что это такое...
По убеждениям Майкл Тензер — либерал и, собственно, поэтому-то мы у него в гостях. Либерал знакомого ныо-йоркского типа со всем соответствующим набором взглядов. Против войны во Вьетнаме и довольно решительно — вплоть до требования вывода американских войск, вплоть до стычек с приятелями-бизнесменами. За советско-американское сближение; он считает, что социализм «оправдал себя» в Советском Союзе: «За пятьдесят лет экономически вы добились того, на что нам потребовалось столетие». Он принимает Фиделя Кастро и революцию на Кубе. Ему стыдно за бедствия негров и шахтерских семей в Аппалачах, за геноцид во Вьетнаме. В 1960 году, когда звание кандидата в президенты от демократов оспаривали Джон Кеннеди и Эдлай Стивенсон, Майкл был за Стивенсона— любимца многих либералов, видевших в Кеннеди выскочку и оппортуниста; сейчас он за Юджина Маккарти, считающегося в какой-то мере духовным наследником Стивенсона.