— Так уж и врага? Мы вроде союзники…
— Да, но политическая ситуация динамична и постоянно меняется, меня могут отозвать или приказать ликвидировать тебя, а я не выполню приказ. — Сообщила Наташа.
— Я тоже тебя люблю. — Признался я в любви девушке.
— Ты не понимаешь я твоя слабость, меня можно выкрасть, шантажировать тебя…
— Ну пусть попробуют… Я тогда спалю нахрен весь мир! — Наташа заглянула мне в глаза…
— Знаешь любимый, а я тебе почему-то верю…
Далее все развивалось крайне стремительно. Против нашей любви были все: мое правительство, правительство СССР. Причем по разным причинам. Мои министры считали, что Наташа играет со мной и работает на Москву. Кремль, а вот не понимаю я мотивов Хрущева, мне кажется он просто дебил. Но через три дня в Белом Зале, Дворца Республики, наш брак был зарегистрирован…
Глава 8
У кого правда тот и сильнее
Фатумата Диавара шла по проспекту Победы, сжимая в руке свежий номер «Голоса Стали». На первой полосе — два портрета: уставший, но решительный Бифф Таннен и холодно-прекрасная Наташа. И два заголовка, которые, казалось, разрывали страну надвое: «ИСТОРИЧЕСКИЙ ДОГОВОР ОТКРЫВАЕТ ЭРУ ПРОЦВЕТАНИЯ» и, чуть меньшим шрифтом, «НАШ ЛИДЕР И ЕГО СОВЕТСКАЯ ЖЕНА».
Внутри Фатуматы бушевала настоящая буря, она не знала, что и думать. Ее сердце, преданное команданте, верило ему безоговорочно. Он дал ей квартиру, профессию, будущее, а главное — честь быть «Ангелом», чье лицо смотрело на народ с трех центимовой монеты. Но ее разум, научившийся читать и анализировать, шептал тревожные вопросы. «80 процентов… На двадцать лет… Это слишком большая цена. Разве мы за это сражались? Разве ради этого я рвала на себе свою последнюю юбку на бинты дабы мы стали советской колонией?»
Девушка зашла в кафе «У сытого носорога», надеясь найти в привычной атмосфере хоть каплю умиротворения. Но и здесь бушевала буря, велись жаркие споры.
За одним столиком трое рабочих в промасленных комбинезонах оживленно спорили.
— Я тебе говорю, он знает, что делает! — горячился самый молодой, стуча по столу монетой в 5 центимов с горящим танком («Бронебойщик» или «Стена огня»). — Без станков, без дорог мы как бегемот в грязной луже, так и будем сидеть! Лягушатники вернутся, и все начнется сначала!
— А по-моему, он продался, — мрачно бубнил седовласый рабочий, вертя в пальцах монету в 1 центим («Учитель»). — Сначала французы грабили, теперь русские. М’Бала Коне за это жизнь отдал? Гордость нашей республики, Таннен на доллары променял.
— Какая, к черту, гордость, когда дети помирают? — встрял третий, доставая кошелек, дабы расплатиться за обед. — Мне мой ребенок дороже гордости. Если русские врачи и лекарства будут — я за «Большой договор»! Смотрите, сам «Стальной Ангел» пришел!
Он указал взглядом на Фатумату, и спор на мгновение стих. Все смотрели на нее с немым вопросом… А девушка не знала, что ответить…
В профессор Олувафеми Адебайо стоял у панорамного окна в собственном кабинете министра финансов, наблюдая за улицей. Его безупречный костюм был единственным пятном порядка в комнате, где царило нервное напряжение и казалось сам хаос расплескал свои ядовитые пятна…
— Они грызутся и спорят, будто голодные псы за кость, — тихо произнес он, оборачиваясь к коллегам. — Народ расколот. Мы добились единства в бою и растеряли его за один день за столом переговоров. И все это — из-за моих отчетов о миллионах, было большой ошибкой подать их Таннену…
В кабинете, кроме него, были Секу Мамаду, Ян ван дер Вааль и Элен Букер. Биффа и Рикардо по понятным причинам не было.
— Они не понимают! — воскликнул Мамаду, вскакивая с шикарного кресла на котором сидел, раньше он не мог и мечтать увидеть такое кресло, а теперь мог сидеть. Однако его поэтическая натура не выносила такой грубой прагматики. — Они не видят, что это удар по самой идее нашей революции! Мы боролись против господ, а он привел новых! Я не могу писать стихи о этом… этом торге! Я — «Голос Революции»! Что умолк навеки! А что я теперь буду говорить? Что мы сдали свою землю? Предали свой народ?
— А что я буду говорить матерям, чьи дети умирают от малярии? — спокойно, но твердо парировала Элен Букер. Ее взгляд был усталым. — Что мы сохранили ВАШУ революционную гордость, а они и дальше будут хоронить своих сыновей и дочерей? Гордость — это очень плохое и ненадежное лекарство, Секу.