— Доктор права, — поддержал ее бур Ян. — Но есть и другая сторона медали. Я агроном. Потому знаю, что нельзя собрать урожай, не запачкав рук. Но этот договор… Он пахнет не землей, а воняет рабским ошейником. Мы отдаем плодороднейшие земли, которые я только начал поднимать. Я не уверен, что 20% от чужой работы стоят куда больше, чем 0% от работы, которую мы могли бы делать сами, пусть и через десяток-другой лет…
Профессор Адебайо тяжело вздохнул.
— Цифры… Цифры говорят, что это экономически целесообразно. Но я, «Хранитель казны», не учел главного той цены, что нам придется заплатить, цены унижения нашей национальной гордости. Возможно, я ошибся в своих расчетах…
Ответ Биффа Таннена прозвучал на следующее утро в Красном зале Дворца Республики. Он вошел без охраны. Лицо его было серым от усталости.
— Я знаю, что вы думаете, — начал он без преамбулы, обводя взглядом своих министров. — Вы думаете: «Он встал на колени перед Москвой». Вы думаете: «УНИЖЕНИЕ». Вы все слишком гордые.
Я прошелся вдоль стола, заглядывая каждому в лицо, министры отводили глаза.
— А я спрошу вас: что такое гордость? Это когда твой народ стоит в очереди за скудным пайком? Или когда твои дети умирают от малярии, потому что нет лекарств? Да я готов стоять на коленях! Я готов ползти по уши в грязи! Я готов заключать любые, самые грязные сделки! Лишь бы мой народ больше никогда не стоял на коленях! Лишь бы наши дети имели будущее и не голодали!
Я ударил кулаком по столу.
— Вы говорите — унижение⁈ А я говорю — цена! Цена за дороги, которые построят Советы. Цена за больницы, которые будут лечить наших детей. Цена за университеты, где будут учиться наши дети и внуки! Кто из вас не готов служить народу, а считает, что народ должен служить вашему самолюбию и вашей гордости — вот дверь. Можете подать в отставку. Прямо сейчас.
В зале повисла гробовая тишина. Никто не пошевелился. Бифф, тяжело дыша, посмотрел на них последний раз и вышел.
Мысли, оставшиеся в зале, были красноречивее любых слов.
Санкара: «Он прав. Это больно… но это боль офицера, командира, что берет на себя ответственность. Того самого офицера, что принимает решение пожертвовать жизнью нескольких солдат, чтобы выжила целая рота».
Мамаду: «Он снова перевернул все с ног на голову. Не мы служим ему… а он служит народу. Он жертвует своей честью… А мы? На что мы готовы пойти ради народа и республики?»
Элен: «Он выбирает жизнь. Как врач, я не могу его осуждать. Но какая это горькая пилюля… Мне остается лишь разделить его горькую ношу…»
Профессор Адебайо: «Я вел подсчеты, графики, цифры, а он посчитал человеческие жизни. Чья бухгалтерия вернее?»
На следующий день Бифф собрал в своем кабинете не министров, а других людей. Героев, чьи лица чеканили на серебряных центимах.
Первой вошла Фатумата.
— Ты сомневаешься в моей жене, сестра? — спросил я без предисловий. Фатумата потупила взгляд. — Ты, «Ангел», которая держала за руку умирающих от эпидемии детей, должна понять меня лучше других. Эта женщина, которую вы все боитесь и ненавидите, спасла в нашем городе тысячи детских жизней. Она не спала ночами, чтобы твои будущие пациенты выжили. Разве есть у нас что-то ценнее этого? Разве ее вклад в нашу республику меньше, чем у любого из наших солдат? И да я люблю ее. Разве можно не любить такую женщину, ответь…
Сердце Фатуматы сжалось. Он говорил не как политик, а как простой уставший мальчишка, каким она увидела его в тот день на награждении, мальчишка видевший тот же ад, что и она. Она вспомнила Наташу в госпитале, ее усталое, но полное решимости лицо. «Она одна из нас», — пронеслось у нее голове.
— Прости меня команданте, я плохо о тебе подумала. Ты святой человек. — Ответила девушка.
— Позволь мне обнять тебя сестра, иди и скажи всем правду, ту правду, которую ты теперь знаешь. — Я раскрыл объятия, Фату меня обняла и разрыдалась…
Следующим был капитан Ибрагим Кейта.
— Капитан, — сказал я ему. — Ты предан присяге. Закону нашей молодой республики. Первый пункт этой присяги гласит — защита нашего народа любой ценой, даже ценой своей жизни. Договор с Москвой — это щит. Щит, который спасет больше жизней, чем все наши винтовки, вместе взятые. Ты готов положить свой взвод, чтобы спасти роту? Вот и я положил свою гордость, чтобы спасти страну. Твоя монета говорит «Ни шагу назад». Но иногда шаг назад — это единственный способ подготовить решающее наступление.
Ибрагим, всегда несгибаемый, опустил голову, обдумывая слова команданте как новую тактическую задачу. Он видел логику.