— Политические последствия? Какие нас ждут политические последствия? — Спросил Де Голль с трудом ворочая языком.
— Катастрофические, мон генераль. В ООН на нас уже давят русские и их сателлиты. Пресса начинает задавать неудобные вопросы. Американцы предлагают «посредничество» с улыбкой крокодила-убийцы. Русские же… русские молчат, молчат и давят через СОВБЕЗ ООН! И от этого еще страшнее… — Ветеран «Шарлемань*» повел плечами будто ему холодно. Он действительно вспомнил зиму 1942, когда они бежали под ударами лыжных батальонов русских, как тогда было холодно. Вспомнил свой животный ужас, сугробы бесконечные сугробы в России и выпил стакан коньяка…
Шарлемань* — легендарная дивизия СС из французов. Во Франции было движение Сопротивления и были герои. Однако это было партизанское движение, а на государственном уровне была поддержка Третьего Рейха. До сих пор Париж не рассекречивает документы о потерях на Восточном Фронте, где они сражались плечом к плечу с немецкими нацистами. Некоторые смело предполагают погибло от 5 до 7 миллионов французов. Я считаю цифры завышенными вероятно 2–3 миллиона французов погибло в СССР. Многие ветераны СС и коллаборационисты после победы над Германией чудесным образом оказались «членами Сопротивления»…
Де Голль медленно прошелся по кабинету, его «повело» и он ударившись плечом в стену рухнул в кресло…
— Черномазые что, о себе думают, что могут победить Великую Францию? — в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на изумление.
— Дикари думают, что могут отстоять свою землю, мон генераль. И, похоже, они правы, у них получается…
— Но это НАША земля! Они всегда были тупым скотом в нашей колонии, которым просто позволяли жить! Жить на нашей земле! — Яростно и пьяно проорал Де Голль.
В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Де Голль сделал несколько неудачных попыток встать из-за стола, махнул рукой, налил в стакан коньяк и снова выпил.
— Отдать приказ колониальным войскам перейти к обороне на достигнутых рубежах. Нам нужна пауза, нужно понять, с кем мы вообще воюем. Возможно там сражаются русские, а обезьянки лишь прислуживают этим медведям. Надо подумать, как заставить этих упрямых дикарей сесть за стол переговоров, пока эта война не стоила мне кресла президента.
Его последняя фраза повисла в воздухе. Война для генерала де Голля из военной операции превратилась в угрозу его политической власти. И это было самым опасным последствием первых двух дней боев. Как бездарный полковник, а Шарль знал свое реальное, а не похищенное воинское звание он мог лишь заваливать трупами…
Третий день войны встретил майора Анри Лефевра не ревом моторов «Миражей», а умиротворяющей тишиной, нарушаемой лишь отдаленными разрывами. Он как опытный офицер знал, что тишина на войне самое страшное. Лучше бы визжали вражеские минометы и долбила артиллерия. Тишина означала, что враг что-то задумал…
Его полк, этот отточенный до острия бритвы стилет, затупился. Атаки, которые в первый день сметали все на своем пути, теперь все чаще увязали в обороне противника, солдаты несли потери не продвинувшись ни на метр. Полк утратил наступательный порыв. Солдаты, даже ветераны, двигались с осторожностью, граничащей с апатией. Они просто выдохлись…
В небе над их головами творилось то же самое. Рёв «Миражей» стал редким явлением. Они больше не царствовали в воздухе, а лишь мелькали на горизонте, связанные постоянными яростными боями с «Соколами», а на земле их поджидали притаившиеся новейшие системы ПВО. Французским пилотам было просто страшно летать, не так должно быть в небе над страной дикарей, далеко не так… Никакого превосходства в воздухе не было с первого дня боев. Битва за этот проклятый воздух и проклятое небо превратилась в изматывающую дуэль, и Анри с ужасом понимал, что чаша весов начинает крениться не в их пользу.
Именно в этот момент ему доставили «подарок» из штаба, как он выругался в своих мыслях привезли мешки говна. Ибо вместо запрашиваемых подкреплений — элитных легионеров или хотя бы морских пехотинцев — на его позиции прибыла колонна грузовиков. Из них высыпалась пестрая, нестройная масса. Человек двести его соотечественников, измотанных, но с привычной выправкой. И… почти восемьсот солдат из Габона и Чада. Да нет, солдаты это у Федерации, а тут самые настоящие гориллы, впрочем сравнивать этих черномазых с обезьянами оскорблять обезьян. Особенно вон того дебильного с висящей губой, того и гляди слюна побежит по подбородку.
Анри смотрел на этих с позволения сказать «солдат», и его душила знакомая ярость, смешанная на этот раз с откровенным презрением. Эти «войска» были жалкой пародией на регулярную армию. Плохо обмундированные, с устаревшими винтовками, с потерянными и испуганными лицами. Они были «пушечным мясом» в самом примитивном смысле этого слова. Ветераны Алжира и Индокитая, прошедшие огонь и воду, были одним делом. Эта толпа, да они просто смазка для штыка для солдат Федерации не более. В штыковые его полк уже сходился, черномазые не уступали в ярости, хотя французы в рукопашном бою всегда были лучшими. Во всяком случае так считал Анри…