— Мон майор… — голос Рено был пуст. — Мы получили радиоперехват, штабная рота Третьего батальона попыталась прорваться к нам… Их расстреляли, как куропаток, прямо на дороге, дороги перерезаны. Мы… мы в окружении.
Майор Лефевр промолчал, наступала предпоследняя фаза — депрессия*.
Депрессия* — речь идет о пяти стадиях: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Просто некоторые мои читатели писали в личку, что я наслаждаюсь расизмом Анри, теперь можно открыть смысл моей задумки. Начало операции расист Лефевр не видит в африканцев людей (отрицание), затем у него ярость от сопротивления (гнев), далее он не заметил, как начал торговаться с собой, что инструктора СССР обучили и даже мартышку можно научить ездить на велосипеде.
Окружены, они окружены теми самыми «дикарями», которых он презирал, которых считал неспособными на что-то большее, чем партизанские вылазки. Эти «обезьяны» разгромили его тылы, уничтожили штабы французской армии и теперь методично сжимали стальное кольцо вокруг его полка.
Майор Анри Лефевр, профессионал до мозга костей, не позволил себе ни крика, ни истерики. Его разум, отточенный годами службы, взял верх над отчаянием. Он отдавал приказы, которые были единственно верными в сложившейся ситуации.
— Прекратить все атаки. Перейти к круговой обороне. Укрепить позиции. Учесть все боеприпасы, всю пищу, все горючее. Экономить. Каждый патрон, каждую банку тушенки. — Повторил он отданный еще утром приказ. Ибо действовал уже не человек, а «робот» заложенный в подсознание старого служаки. Ему отруби голову он еще два дня сможет командовать полком, так шутили о таких служак, как Анри…
Потому майор делал все, что должен был делать командир в окружении. Он выполнял свои функции с холодной, автоматической точностью. Но где-то в глубине, под этой броней профессионализма, он уже все понимал. Стратегически — это была агония. Каждый час, каждый день этого сопротивления лишь отдалял неминуемый финал. Его полк, гордость Иностранного легиона, был обречен. И он, майор Анри Лефевр, был обречен вместе с ним…
Анри вышел из своего блиндажа и посмотрел на заходящее солнце, окрашивавшее дымное небо в багровые тона. Это был цвет его поражения. Цвет краха всей его картины мира. Майор действовал на рефлексах в нем больше не оставалось ничего человеческого, только долг и бесконечная депрессия…
Тот же вечер, ничем не примечательный для Стального города, но казалось, что-то неуловимое изменилось в самом воздухе над городом… Он больше не был наполнен лишь гулом вертолетов и тревожным ожиданием. Теперь его пронзил голос, знакомый каждому жителю Федерации — голос Мамудо Секу, голос поэта Революции. Он лился из каждого репродуктора, из каждого открытого окна, неся с собой не сводку, а гимн грядущей победы.
«Граждане! Братья и сестры! От Верховного Командования поступило историческое сообщение! Войска Второго и Третьего армейских корпусов, выполняя стратегический замысел Стального генерала Ибрагима Кейта, получили приказ Верховного Председателя Таннена и перешли в решительное наступление завершив первый этап операции по полному окружению группировки врага!»
Голос Секу гремел, будто с каждым новым словом набирая все большую мощь, пафос струился патокой, но за каждым его словом стояла железная логика, потому пафос прощали.
«Тылы наглого противника разгромлены! Штабы уничтожены! Вражеские дивизии зажаты в стальные тиски, из которых им не вырваться! И сейчас, в этот великий час, вся наша страна склоняет головы перед героями Первого армейского корпуса! Корпус, принявший на себя главный удар и выстоявший, отводится на заслуженный отдых и пополнение! Их доблесть! Их стойкость! Их непоколебимая верность! Принесла Великую Победу нашей стране! Ваша жертва не будет забыта! С этого дня Первый армейский корпус признан ГВАРДЕЙСКИМ!»
На улицах столицы, до этого жившей в напряженном молчании, произошел взрыв ликования. Незнакомые люди останавливались друг напротив друга, пожимали руки, обнимались, некоторые плакали от счастья. Водители сигналили, создавая стихийный победный гул тысяч машин, будто звук выстрелов салюта. Это был не просто всплеск эмоций — это было глубокое, выстраданное чувство облегчения и гордости за свою армию, за свою страну…