Как вдруг все превратилось в сплошные разрывы, земля поднялась и ударила в лицо будущего генерала…
Танки Т-54 Федерации шли через то, что осталось от некогда «неприступной крепости», даже не сбавляя хода. Гусеницы перемалывали обломки глины, разбрасывали куски кирпича, вминали в землю остовы грузовиков. Пулеметные гнезда исчезли вместе с пулеметами и теми, кто в них сидел. От батальона солдат, еще утром веривших, что они защищают родину, осталось несколько десятков контуженных, оглохших людей, которые сидели прямо в пыли, глядя перед собой пустыми глазами.
Танки шли мимо них. Им не было дела до этих людей. Они выполняли задачу, проложить путь для колонны.
Следом за танками, гремя гусеницами, двинулись БТР, казавшийся бесконечным поток грузовиков с боеприпасами, продуктами, солдатами и медикаментами. Шли полевые кухни. Колонна была длинной, и каждый метр вперед означал, что Чад становится частью чего-то нового, независимо от того, хотели этого эти контуженные люди или нет.
Полковник Нгуэмбе сидел у обочины, привалившись спиной к единственному уцелевшему столбу. Его мундир превратился в лохмотья, лицо было в пыли и крови, левая рука висела плетью. Контузия выбила из него всю спесь, оставив только мутное, бессмысленное удивление как? Как они смогли? Он же построил крепость. Он же сделал все, что мог. Почему это не сработало?
Мимо него, лязгая, проходили танки, никто не останавливался, никто даже не смотрел в его сторону. Для танкистов Федерации он был пустым местом. Мусором на обочине. Еще один полковник, который приказал своим людям умереть за глиняную стену.
К обочине, поднимая пыль, подкатил Урал с красными крестами на бортах. Из кабины выпрыгнул военврач целый капитан медицинской службы, как успел разглядеть Нгуэмбе сквозь мутную пелену в глазах.
Капитан окинул взглядом поле боя, поморщился, увидев тела, и подошел к полковнику. Наклонился, посмотрел в глаза, проверил пульс.
— Контужен, — бросил он подбежавшим санитарам. — Этого и всех, кто еще жив, — в машины. Перевязочные материалы и медикаменты не жалеть. Жить будет… — Поставил он диагноз.
Санитары подхватили полковника на носилки, потащили к грузовику. Нгуэмбе попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
— Молчи, — посоветовал капитан, доставая шприц. — Навоевался уже… Эх и зачем ты только ребят угробил идиот? Зачем? — Как-то печально с тоской в голосе сказал капитан медслужбы поправляя очки. Ему реально было жаль погибших солдат Чада и он откровенно не понимал, отчего они гибнут за цепи и право служить французам…
Колонна двинулась дальше. А в грузовике, в тесноте и духоте, рядом с такими же контуженными и ранеными, лежал полковник, который утром мечтал об ордене, а теперь мечтал только о том, чтобы голова перестала раскалываться на части…
Рота мотопехоты* втягивалась в деревню. Три БТРа, следом грузовики с припасами и солдатами. Обычная африканская деревня, кругом глинобитные хижины, пыль, чахлые акации, несколько коз, провожающих технику равнодушными взглядами.
Капитан Траоре, командир роты, высунулся из люка, окидывая взглядом улицу. Война войной, а порядок есть порядок, хочешь жить, башкой нужно вертеть, ибо в любом месте, даже если вокруг одни бабушки и дети, может оказаться враг.
Мотопехоты*- в СССР мотострелки в СССР2.0 мотопехота, не во всем и полностью копируют названия, есть небольшие отличия, впрочем в словах, а не в сути.
И тут он увидел старика, старик выскочил прямо перед головным БТРом, раскинув руки, будто собирался остановить многотонную машину голой грудью. Водитель взвизгнул тормозами, броня качнулась и боевая машина застыла на месте.
— Твою ж @@@@@! — выругался кто-то из десанта. Трудно было ожидать от простых солдат, дабы они говорили, как лорды на приеме у королевы.
Капитан Траоре спрыгнул на землю, на ходу поправляя ремень автомата. Подошел к старику, глаза запавшие, губы потрескавшиеся, кожа пергаментная.
— Ты чего, отец? — спросил Траоре мирно, без угрозы. — Под машину кидаешься. Жить надоело?
Старик схватил его за рукав сухими, цепкими пальцами.
— Вода! — прохрипел он. — Воды нет! Колодец… пересох. Третий день. Дети… старики… умираем.
Он говорил сбивчиво, глотая слова, и в каждом звуке было столько боли, что у капитана свело скулы. Капитан не всегда был офицером, выходец из такой же африканской деревни. Это после независимости и «Большого договора» все изменилось, как и сама деревня. Однако он помнил, помнил себя мальчишкой и четко знал, что такое деревенский колодец для жителей деревушки…