Отец слушал, не вмешиваясь, только улыбался все шире, показывая свою золотую улыбку.
Ганс наклонился к девушке, что-то сказал тихо. Та засмеялась, потом обернулась к отцу:
— Пап, он говорит, я гений!
— А я и не спорю, — отец развел руками. — Ты у нас умная, в кого только не пойму я простой сержант*, у меня всего семь классов образования.
— В тебя! — уверенно заявила девушка. — У тебя семь классов образования, потому, что были времена колоний — это не ты виноват, что не было школ и университетов!
— Главное ты у меня программист Солнышко, а значит, я не зря воевал…
Ганс, смущаясь, но явно желая поддержать разговор, спросил:
— А можно… про войну? Я в школе учил, конечно, но… из первых уст совсем другое дело.
— Можно и про войну…
— Пап, ну что ты опять про войну?- девушка закатила глаза, но беззлобно, скорее для порядка.
— А что? — отец откинулся на спинку стула. — Пусть знает, я в Первом гвардейском служил, в окопах был в рукопашной сходился. Трехдневная война, слыхал?
Ганс кивнул.
— Ну так вот, в рукопашную сходились. Француз мне прикладом — хрясь! Только звезды из глаз и посыпались, а вместе со звездами и зубы осыпались. Потом, после победы, бригаду «Перышко» сформировали. Я в Чаде был, освобождали Наджмен. Слышал про такое?
— В школе проходили, — подтвердил Ганс.
— Пап, они ж историю учили, — мягко сказала девушка. — Им про «Перышко» рассказывали.
— Ну да, ну да, — отец довольно кивнул. — А зубы потом в госпитале вставили, золотые выбрал… Тогда модно было…
— Сейчас, наверное, уже не модно? — спросил Ганс, косясь на сверкающую улыбку.
— Сейчас нет, — не согласился отец девушки. — Сейчас вон дочка говорит, керамику надо, чтоб белые были. А тогда… — он задумался на мгновение, — … тогда мы из нищеты только вылезали. Для нас золото — это богатство было. Понимаешь?
Ганс кивнул, и в его взгляде мелькнуло понимание. Для этого человека, выросшего с семью классами образования в глиняной хижине, золотые зубы были не просто протезами. Они были символом: я выжил, я выстоял, я теперь чего-то стою.
Девушка поймала взгляд Ганса и улыбнулась.
— Ладно, пап, не смущай гостя. Ганс, ты лучше скажи, что у вас там с внедрением четвертой версии?
Разговор ушел в технические дебри, а пожилой француз за соседним столиком медленно поднес ко рту бокал с вином, но не отпил. Застыл.
Золотые зубы! У таксиста! Вот у этого в прошлом сержанта… Прикладом… В рукопашной…
Он смотрел на сверкающую улыбку ветерана, на его дочь, которая учила немца программированию, на этого немца из ГДР, приехавшего учиться в Африку — и внутри у него что-то сжималось.
Они не знали. Они просто не знали, кто он и кем он был, для них он был просто пожилым европейцем, случайным свидетелем их семейного ужина.
Пожилой француз смотрел на золотые зубы человека, которого его страна когда-то пыталась стереть с лица земли, и думал о том, сколько таких золотых улыбок сейчас сверкает в этом городе этой стране. И сколько из них, память о рукопашных, где французские приклады встречались с лицами тех, кто посмел сказать: мы удержим.
Вы удержали, — подумал он. — Черт бы вас побрал, вы удержали.
Сержант* — кто из читателей не понял. Нам встретился тот самый щербатый сержант из той самой деревни в Чаде. Он знакомился с женихом своей дочери. Мать девушки не пришла в то время рожали и по 8 и по 10 и порой по 12 детей, она увы не дожила до знакомства с женихом своей дочери, а родители Ганса в ГДР.
Француз допил свое вино, расплатился и вышел из ресторана.
В холле отеля горел яркий свет. Француз подошел к стойке администратора.
— Подскажите, — голос его звучал глухо. — Где находится… мемориальное кладбище? Героев шестьдесят пятого года.