Я думала, не пристегнуться ли мне. Но вдруг Анита решит, что я в ней сомневаюсь? Она же просто гонщик «Формулы-1». Юбка задралась, открывая бедра, удивительно красивые и крепкие для женщины ее возраста. Когда Анита нажимала на педаль тормоза или сцепления, на ее ногах вырисовывались мускулы. Анита повернула, выезжая на встречную полосу, чтобы обогнуть машину, припаркованную во втором ряду. Она выкрикнула проклятие водителю, хотя сама несколько минут назад сделала ровно то же самое. А потом Анита узнала провинившегося человека за рулем.
— Эй, Гаэтано! — закричала она и засмеялась. — Ты права себе купил, что ли?
— А, это вы, прекрасная синьора Анита! Когда зайдете на чашечку кофе?
Мы поехали дальше, и я спросила:
— Ты всех тут знаешь?
— А, так ты умеешь говорить, — радостно отозвалась Анита и добавила почти с осуждением: — И тебе, дорогая моя, придется выучить неаполитанский диалект.
Чтобы не попасть в пробку, мы проехали по тротуару, чуть было не врезавшись в каменную клумбу.
— Да, я много кого тут знаю. Видишь ли, с тех пор, как развелась, я больше двадцати лет работаю в профсоюзе. Но родилась я не в Кастелламмаре.
— А где?
— Я из Граньяно. Это становится понятно, как только я открываю рот, — Анита произнесла эти слова с неприкрытой гордостью. — У меня ужасный акцент!
— Это далеко отсюда?
— Граньяно? Нет, это чуть дальше, на материке. Граньяно — столица пасты. Ты не знала? — Я ожидала упрека, но она спокойно добавила: — Не волнуйся, я тебя отвезу туда. Ты должна познакомиться с моими братьями и сестрами.
— Сколько их у тебя?
— Девять.
Вдруг я осознала, что у меня совсем не осталось сил. Тело размякло от жары, проникающей в открытые окна машины, голова налилась тяжестью от количества людей, слов и мест, которые мне предстояло узнать. Мы проезжали мимо бесконечной череды новостроек. Я надеялась увидеть исторический центр, какие-нибудь площади, Средиземное море — но смог мешал мне хоть что-то разглядеть.
Я вспомнила Колле-ди-Тора, городок недалеко от Рима, который приютил нас на четыре недели, чтобы мы погрузились в итальянскую языковую среду. Мы уехали из Колле-ди-Тора только сегодня утром, но мне казалось, это случилось давным-давно. Мне было почти больно вспоминать об этом городке. Узкая оранжевая полоса крыш над тонким языком суши в прозрачной и неровной водной глади. Под одной такой оранжевой крышей мы и жили. О том, что дом принадлежал Церкви, напоминали только скрипучие одноместные кровати и распятие над кухонной дверью. Чтобы отблагодарить за гостеприимство, было достаточно пропалывать сорняки между камнями на пляже и подбирать редкие банки из-под кока-колы, оставленные туристами.
В Колле-ди-Тора для нас все было в новинку и все приносило удовольствие. Стирка вещей в ведре, развешивание их в саду, прогулка босыми ногами по колючей траве… Сливы прямо с веток и их прогретая солнцем мякоть. Фрукты прямо с дерева не ел раньше даже Хесус; хоть он и был колумбийцем, но жил в мегаполисе. Что уж говорить о нас, американцах, привыкших к супермаркетам? Или о шведке Сиф и высоченной исландке Ингрун — какие фрукты росли на их широтах?
Этими теплыми сливами мы набивали карманы, а потом надевали вьетнамки и по тропинке за «Баром Карло» спускались к берегу озера, где стрекотали цикады. Поев, мы споласкивали загоревшие руки и лица в теплой воде. Или снимали шорты и в не успевших просохнуть купальниках и плавках шли в воду. Вечера мы проводили на центральной площади с местной молодежью и много жестикулировали, пытаясь объясниться. Сквозь листву просачивался свет фонарей, и отполированные сотнями ног камни мостовой словно устилала леопардовая шкура.
— Бобро божаловать в Кохонес де Торо, — говорил Хесус, и все смеялись.
За эти четыре недели я исписала свою первую тетрадь и пообещала себе, что следующие одиннадцать месяцев не сбавлю темп. Я заполняла страницы рисунками и словами, и последних было не в пример больше. Описания закатов, луны — самого красивого фонаря над площадью, немок с длинными светлыми волосами, которые качались на поверхности озера и казались упавшими с неба ангелами. Все эти сцены напоминали картины, которые я рассматривала в Чикагской художественной галерее.