Она бросилась в туалет, и там ее рвало и рвало.
— Это все это кораблекрушение — такой ужас!
— Никто не умеет любить так, как мы, — сказал Мике Фриберг, но и у него это прозвучало не так убедительно, как прежде.
— Мне нравится, что ты все усложняешь, — пустился философствовать Мике Фриберг, когда Дорис Флинкенберг стало лучше. — Это знак того, что ты не такая, как все. Ты особенная и единственная.
— А я, — продолжал Мике, — тебя люблю. За то, что ты — это ты и никто другой.
— Ох, заткнись. — Дорис лежала и думала: ну что он все талдычит одно и то же. И все портит. Неужели ему так необходимо наклеивать на все ярлыки со словом «любовь», даже не успев рассмотреть хорошенько, что перед ним такое?
И что же перед ним такое, Дорис?
Вот в этом-то и заключался вопрос.
Одна лишь смерть, лишь смерть способна развязать этот узел.
Но что, собственно, случилось?
— Мы что, не будем читать дальше? — спросила вместо этого Дорис Мике. — Я уже дошла до страницы двести тридцать четыре. И теперь начинает становиться по-настоящему интересно.
Мике рассмеялся в ответ, своим начитанным смехом, как у тех, кто обладает явными преимуществами и знает, как вести разговор о большом романе и большом писателе, настоящем классике.
— Ты все же совершенно особенная, — повторил он. — И потому я тебя лю…
— Замолчи, — прошептала Дорис в сердцах. — Давай лучше читать.
Мике и Дорис. На скале Лоре, она и Мике, стояли там, им было немного холодно над озером Буле. Дорис дрожала, она сказала:
— Она шпионит за нами. В кустах. Сестра Ночь. Не может от нас отстать.
Мике выпустил Дорис из объятий и огляделся.
— Что, кто?
— Уф, — фыркнула Дорис, — я просто пошутила. Это была шутка.
Что случилось? О чем она говорила? Почему она говорит это, вместо того чтобы сказать: иногда у меня кружится голова. Иногда мне страшно. Мама кузин, наверное, права. Не следует ворошить прошлое.
Не играй с огнем, Дорис Флинкенберг, предупредила когда-то давным-давно мама кузин, когда поняла, чем занимались Дорис и Сандра. Тайной американки и всем таким.
— Не каждый способен разбить мне сердце, — сказала еще мама кузин, — но ты, Дорис, одна из…
И тогда, у озера, Дорис Флинкенберг наконец поняла то, о чем уже давно догадывалась. И смогла это выговорить:
— Я не должна была… Но так уж вышло. Я не могу любить тебя. Что-то со мной не так.
— И ничего тут нельзя поделать, — сказала она, а Мике Фриберг стоял перед ней, словно онемев. — Мне самой от этого плохо. Правда.
Мике Фриберг был так потрясен, что не все слышал, но главное он все же понял.
— Так что — это конец? — спросил Мике громко и четко, совершенно здраво.
Сестра Ночь. Она стояла там. Точно. В кустах, шпионила.
Или все же нет?
— Ты хочешь сказать, что это конец? — повторил Мике Фриберг, когда Дорис не ответила.
Дорис кивнула и тихо пискнула: да.
И Мике все понял. Он оставил Дорис Флинкенберг на скале Лоре и ушел.
— Сандра! — тихонько окликнула Дорис. Но ее там не было. Только тишина. Ничего.
Дорис искала Сандру в лесу. Она искала в тех местах, где могла быть Сандра. Но Сандры нигде не было. А к дому на болоте она не пошла. Ей больше не хотелось, по уже названным причинам, переступать этот порог. И все же она подошла довольно близко.
И не особенно удивилась, когда оттуда, из прибрежных камышей, увидела сквозь панорамное окно подвальный этаж и обнаружила, что бассейн теперь заполнен водой — как самый обычный бассейн. На миг у нее пронеслась мысль, что так было всегда и ничего того страшного, ничего такого вообще не случалось.
Но это лишь мелькнуло у нее в голове, как говорится.
Назад к реальности. Лишь несколько ламп светило в воде — холодным голубым светом.
В следующий раз она увидела Сандру на школьном дворе. Сандра вышла на перемене в девчачьей компании, состоявшей из Биргитты Блументаль и прочих придурочных бестолковых девчонок — это, конечно, по совершенно субъективному мнению Сандры и Дорис, в то время, когда они еще были вместе, Сестра Ночь и Сестра День.
Дорис теперь держалась в сторонке, одна на школьном дворе. Мике Фриберг, с разбитым сердцем, не выходил на улицу на переменах, а играл на гитаре в музыкальном зале. У него было освобождение, и он мог не выходить на улицу, потому что считался музыкально одаренным — и на самом деле таким был. Фольклорный ансамбль Мике был на время распущен. Они решили сделать паузу, по причине сложившихся обстоятельств. Мике Фриберг не скрывал того, что Дорис глубоко ранила его и разбила ему сердце. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое. Но все же он стремился показать, что они расстались как самые добрые друзья.