Женщины с Первого мыса появились в Поселке субботним апрельским утром. Они прикатили на светло-красном автобусе с надписями «Духовные странствия Элдрид» желтыми стертыми буквами по бокам. Автобус проехал по двору кузин, но вины ничьей тут не было, просто там начиналась тропинка вверх на Первый мыс. Автобус остановился, дверца распахнулась, и Женщины высыпали из него; не все Женщины, которые перебывают в доме на Первом мысу впоследствии, но многие. Во всяком случае, их было достаточно, чтобы в доме кузин едва дара речи не лишились от удивления. Дорис и мама кузин слушали по радио «Музыкальную викторину» и ставили печься первые субботние булочки, папа кузин был в своей комнате — в тот год он обычно лежал в кровати и пил водку по шесть недель кряду и, возможно, в то субботнее утро, когда Женщины объявились в Поселке, как раз начинал четвертую неделю — но теперь за стеной послышался звук придвигаемого к окну стула.
Все было так неожиданно — все эти Женщины, их приезд нежданно-негаданно, но мало того: кто там еще появился невесть откуда у автобуса? И давай выпендриваться и вести себя так, словно это самое естественное в мире, что вот вдруг приехала куча Женщин в светло-красном автобусе и они припарковались на дворе кузин, где начиналась тропинка на Первый мыс. Да это же — в кухне дома кузин просто глазам своим не поверили, но это и в самом деле был Бенгт.
Не успел автобус затормозить, Бенгт выбрался из своего сарая, прихрамывая, как обычно, но не столь явно, уж больно спешил, как раз в ту пору он вбил себе в голову, что такая походка придает ему привлекательности. Вырядился на свой идиотский манер — чистые фермерские штаны, чистый синий пуловер, а на голове — ужасный красный платок. Надо признать: несмотря на редкую щетину на подбородке, выглядел он почти шикарно.
Итак, Бенгт с вывалившимся языком, конечно, фигурально выражаясь — так это представила Дорис Флинкенберг, которая не сразу, а лишь чуть позже смогла облечь это в слова. Вообще-то у нее язык был подвешен неплохо. Но тогда, в тот самый момент, Дорис было не до рассуждений, она просто опешила.
— У Бенку прямо нюх, — только и сказала она, пораженная.
— Ну и ну, — пробормотала мама кузин с не меньшим удивлением.
А Бенгт, он и не посмотрел на них, он вообще в сторону дома не смотрел. Женщины доставали свои пожитки из автобуса: сумки, чемоданы, то да се, сотню вещей, а Бенгт стоял и важничал, хватал вещи, помогал их тащить. Потом они медленно начали подниматься к дому на Первом мысу, к дому, который пустовал столько лет, что все уже решили, что так будет всегда. Словно странный покачивающийся караван двигались они вперед, словно экспедиция, направляющаяся во влажные недра джунглей. И конечно, эта удивительная сцена сопровождалась звуками. Голоса, смех, шум. Но из дома кузин казалось, что все происходит в тишине, возможно, потому, что Дорис Флинкенберг в кои-то веки раз хранила молчание.
Женщины с Первого мыса — поначалу их было восемь или девять, в возрасте от двадцати до пятидесяти пяти. С ними были и дети, но те в основном носились по округе, шумели и сливались в бесформенную массу. Иногда число Женщин увеличивалось, особенно в середине лета, когда веселье было в полном разгаре. Но из всех, кто перебывал там, выделялись несколько — как головной отряд, — и большинство из них приехали как раз в то апрельское утро, когда Женщины вселились в дом на Первом мысе; у них был договор на аренду, и они могли предъявить его при случае — первый и единственный документ такого рода, который когда-либо выдавали на дома на Первом мысе. Этих Женщин помнили долго, даже когда их черты, на удивление быстро, стерлись в памяти.
Итак, это были Лаура Бьяльбу-Халлберг, та, что всему находила советские соответствия, Аннека Мунвег, весьма известный репортер, написавшая серию репортажей под названием «Будни рабочей женщины», Саския Стирнхьельм, художница, которая жила зимой в так называемой «Det Blå Værelse» — Синей Комнате — в Копенгагене. Если кто-то хотел с ней связаться, то письмо надо было посылать по адресу Det Blå Værelse, Копенгаген, и оно тогда доходило. И были еще те Долли Мечтательница, Гафси и Аннука Метсемяки — их запомнили в основном потому, что они были веселые, но больше ничего примечательного в них не было. По крайней мере, ничего такого, что бросалось бы в глаза, неизменного и явного, что остается в памяти ребенка, как у той, самой лакомой из всех, которую звали Никто Херман, — у нее глаза были как блюдца.