— Я сказала «была», — отвечала Пинки, она вдруг рассердилась на Дорис Флинкенберг, — в том смысле, что сейчас ее здесь нет.
Из-за того что Пинки порой бывала такой — роняла неожиданные фразочки, вроде тех о журналах и тому подобное, Сандра иногда забывалась и начинала разговаривать с ней так, как когда-то давно говорила с Лорелей Линдберг в Маленьком Бомбее. Конечно, только тогда, когда рядом не было Дорис; они никогда не играли в Лорелей Линдберг в Маленьком Бомбее.
Это было неуместно. Лорелей Линдберг из их игр была другой. И имя, Лорелей Линдберг, которое сорвалось с языка Дорис Флинкенберг давным-давно, прекрасно подходило для игр. Возможно, оно годилось и для Маленького Бомбея, но по-другому. Это имя, оно было и там совершенно к месту, оно нужно было как защита. Для самой Сандры; защита от того, что еще надо было защищать, что еще оставалось в ней, пряталось где-то внутри. Хрупкое и сложное, все такое. Имя Лорелей Линдберг, как заклинание, формула для всего, что относилось к тому тяжелому в душе, из чего невозможно было сплести историю.
И однажды, среди тканей в Гардеробной, когда они были там вдвоем с Бомбой, случилось так, что Сандра начала вдруг расспрашивать Пинки о многом таком, на что Пинки не могла ответить, вообще завела такой разговор, какого никогда прежде не заводила даже с Дорис Флинкенберг.
— Какой сорт дупиони ты предпочитаешь? Какой шелк? Что тебе больше нравится — тафта или восемнадцатимиллиметровый хаботай? Должна признаться, что питаю большую слабость к настоящему тончайшему шелку хаботай.
Сандра, конечно, заметила свою промашку, но было уже поздно. Было видно, как смутилась Бомба, она стояла, прислонившись к полке, пока Сандра рылась в горах тканей; Пинки в блестящих серебряных туфлях на километровых каблучищах, полиэстеровой куртке и мини-юбке вдруг демонстративно зачавкала жвачкой, которая, кажется, вечно была у нее за щекой.
Слова, слетевшие с языка Сандры, — она их не понимала, они звучали для нее нелепо и вычурно… хаботай-дупиони — что это за белиберда такая? А если Пинки чего не понимала, это ее раздражало, она надувалась, начинала вращать глазами, как танцовщице-стриптизерше позволительно лишь в свободное время, а впрочем, и тогда тоже нельзя, потому что дурные привычки незаметно могут пристать и потом проявятся в неподходящей ситуации.
— Разве захочет мужчина смотреть на ту, что косит глазами? Это никакой не «тиз», — втолковывала Пинки обеим девочкам. — «Тииз» по-английски значит дразнить. Именно это стриптизерша и должна делать. Поддразнивать.
— Как это? — с любопытством спрашивала Дорис Флинкенберг, хотя, конечно, знала ответ. Но Дорис не искала объяснений на стороне, а хотела увидеть и услышать их именно от Бомбы Пинки-Пинк.
— Ну, если вы иначе не понимаете. — Пинки встала на краю бассейна и повертела задом в коротенькой розовой юбчонке, выставляя то одну, то другую часть тела, как полагалось по ее профессии. — Чувства. Совершенно определенные. Понимаете теперь? — И Пинки выпятила грудь.
Все трое рассмеялись. Это было так смешно, но одновременно Сандра вдруг подумала: как это забавно, но в хорошем смысле, словно сюрприз; так возникло взаимопонимание между ними — Бомбой, Дорис и ею самой, в эти ранние субботние вечера, до возвращения охотников. Иногда казалось, что они не две девочки и взрослая женщина, а просто три закадычные подружки, почти ровесницы. Да так почти и было на самом деле, ведь не так много лет их разделяло. Граница между ними возникала позже вечером, когда вступал в силу запрет Дорис показываться в доме на болоте. И когда начиналось всеобщее веселье.
И вот именно тогда, когда они были в Гардеробной — только Пинки и Сандра — и Пинки начала вращать глазами в ответ на что-то, сказанное Сандрой, а Сандра вдруг расстроилась, очень сильно, без всякой причины, и не могла скрыть этого, так вот, именно тогда со двора донеслась разноголосица. Они выглянули в окно и увидели на лестнице охотников, вернувшихся из леса, а на земле лежал убитый лось — в ожидании, когда его погрузят в фургон Биргера Линдстрёма.
И там, в Гардеробной, Пинки пришла в голову другая мысль. Она перестала вращать глазами, потому что увидела, как это огорчает Сандру.
— Эй! — сказала она и похлопала Сандру по щеке. — Я не хотела, извини. Я иногда говорю и делаю всякие глупости. Просто я не во всем таком разбираюсь. А если я в чем не уверена, то не знаю, как себя вести, вот и злюсь на себя, но виду стараюсь не показывать. — Она бросила взгляд в окно, а потом на Сандру и словно впервые ее увидела, по-новому: — Удивительно, сколько ты всего знаешь! Про все эти ткани, я имею в виду. Ты становишься настоящей Женщиной.