И начинало казаться, что вся красота постепенно превращается в вакханалию.
И все же, мальчишка. Бенгт.
Это случилось. Мальчик в бассейне. Как рассказать об этом? Следует ли об этом рассказывать? Возможно ли об этом рассказать? Кому-нибудь? Даже Дорис, которая значила для нее больше других, которая больше всех в мире была на нее похожа? Была как она сама, была ею самой…
Когда сама не понимала, что это такое. Или наоборот — прекрасно знала. Но все же это было так нелепо. Как в этом разобраться?
Она не могла. Не могла ничего сказать.
— Бенку нравятся маленькие птички, — сообщила Дорис Флинкенберг маме кузин на кухне кузин как-то утром в октябре месяце, пока ела тесто из миски, «такие чуть замерзшие». Взгляд во двор; утро субботы, и Дорис смотрит в окно на двор кузин, где, словно одеяло, лежит иней, который должен растаять на солнце, обещанном прогнозом погоды: выглянет солнце и день станет ясным и красочным, каким только и может быть замечательный осенний денек в Поселке. Миска опустела, Дорис поглядела во двор.
Она увидела, как идет Бенку, из леса. Он выглядел так, словно кутил всю ночь. И —
— Что ты сказала, Дорис?
— Ничего.
— Куда ты идешь?
— На улицу.
И вот она пришла сюда, прошла через скалы на Втором мысе. Осень, осень, дачники разъехались, крысы танцуют на столах где хотят — по всему Второму мысу. А потом распогодилось, как и было обещано, и день засиял. Стекла в Стеклянном доме отражали солнце и воду. Море, дом — все горело. Но не взаправду, это был специально придуманный архитектором сложный эффект.
И вот она пришла сюда, Дорис Ночь, у нее бледная кожа. В темной одежде. И Сандра Ночь, с бледной кожей, одетая во что-то розовое. Принцесса Стигмата из Тысячи комнат; и губы как у принцессы — опухшие от поцелуев.
Тяжелые от ласк прошедшей ночи. Дорис это замечает, но ничего не говорит.
И Сандра Вэрн ничего не говорит.
Их все же двое, само собой.
Без лишних слов они сопровождают друг друга.
— ПРАВДА ЛИ МЫ ХОТИМ ПОКОЯ, ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ?
Это разлетается эхом над двором кузин. Так громко, что отдается даже в сторожке Риты и Сольвейг.
— Если революция Бенку произойдет завтра, то я возьму револьвер и застрелюсь просто от скуки, — заявила Рита Сольвейг.
У них в сторожке был револьвер. На полке на стене. Папин револьвер. Не папы кузин, а их собственного.
— Бах, — отвечала Сольвейг со смехом. — Бах-бах-бах-бах. — И притворилась, что приставляет револьвер к виску.
Рита рассмеялась
В то же самое время, в сарае. Снова беспокойство во всем теле. Бенку вымылся и переоделся, собрал вещи и отправился в путь.
— Бенку, — фыркнула Дорис, пока они с Сандрой орудовали метлами и тряпками во всем доме. — Он же чокнутый. Психованнее, чем мы обе вместе взятые.
Уборку девочки сами затеяли, но по другой причине. Какие-то там отчеты не представляли никакого интереса, особенно докладывать было не о чем. Они вкалывали в «Четырех метлах и совке» ради денег. Копили на поездку в следующем году, на большое путешествие в те края, что видели в «Звуках музыки», — в Австрию. Они навестят Лорелей Линдберг и Хайнца-Гурта, пилота и искателя приключений. Но эти планы они пока хранили в тайне.
— Аландец взъярится, если об этом узнает, — предупредила Сандра Дорис. — Она мне строго-настрого велела держать язык за зубами.
— В конце концов, они все равно прознают, — важно сказала Дорис. — Все. Со временем. Мы им устроим сюрприз.
— Бенку, — прыснула Дорис. — Эти чудачества Бенку совершенно неприличные.
Комбинезоны «Четырех метел и совка» были слишком неудобными. Дорис и Сандра переоделись в старые, давно не ношенные пуловеры «Одиночество & Страх».
— Детские игры, — презрительно сказала Дорис Флинкенберг, макнула рукав в мастику для пола и принялась натирать им кафель в бассейне.
Когда лето отталкивает вас (История Сандры и Дорис № 2)
Бах, Дорис выстрелила в себя на скале Лоре у озера Буле одиннадцатого ноября 1975. Была суббота, ранний вечер, выстрел разнесся эхом по лесу. Безветренно и холодно, тихий день, какими бывают последние дни перед тем, как выпадет снег, чтобы остаться лежать на земле. День для потерявших жизнь, день для смерти.
День для смерти. Один-единственный выстрел, но когда Рита и Сольвейг услышали его в сторожке на другой стороне поля папы кузин, Рита сразу бросилась к шкафу, где хранился пистолет — проверить: пистолет был единственной ценной вещью, доставшейся Рите и Сольвейг в наследство, кольт, купленный в магазине в городе у моря в 1907 году. Так она и думала. Его там не было.