Все возможности.
Это была прелюдия к двум неделям вдвоем в доме в самой болотистой части леса. В то лето в мире происходили большие события. В городе у моря собрались президенты и правители со всего мира, чтобы подписать исторический мирный договор. Отныне все страны станут сотрудничать и помогать друг другу, вместо того чтобы воевать и распространять ненависть и раздор. И когда Аннека Мунвег появлялась в телерепортажах, в ее голосе, обычно сухом и деловом, звучало волнение. Но было в этом настроении и еще что-то, ведь было лето, и стояла прекрасная погода. Президенты обеих супердержав пожали друг другу руки, первый раз за много-много лет, а потом произнесли высокопарные заключительные речи, и исторический документ был подписан. Под самый конец вкатили тележки с белым мороженым и красной земляникой. Именно в такой солнечный день в конце лета Лиз Мааламаа разбила стекло входной двери в подвальный этаж, вошла в дом и застыла среди осколков, испугав танцевавших в бассейне девочек. Странный танец ненависти/любви, единства/двойственности и почти настоящей нужды и очевидного отчаяния. Мечты закончились, потому что возникла настоящая любовь. Но Лиз Мааламаа этого не поняла. И принялась читать им вслух отрывки из Библии.
Потом вздохнула и сказала: там во Флориде было так жарко, что хоть шкуру снимай…
Она произносила «Флорида» так, будто в слове было два «и».
Но до этого момента никакой роли не играло, что там происходило во всем остальном мире. Потому что все сосредоточилось в одном-единственном месте, все самое важное, во всяком случае. Все обыкновенное в расчет не принималось. Самое важное, что произошло, то, что было жизненно важно, случилось в четырехугольнике. На дне бассейна, в котором не было воды, в бассейне в подвальном этаже с панорамным окном, выходившим на непроходимые заросли папоротника, на болото. В то время года, когда все в природе зеленело и тянулось вверх. Эти заросли заслоняли весь вид, но в то же время и скрывали их от внешнего мира. От лета и людей. От всех остальных людей. И это помогало. Поначалу никто не знал, чем занимаются девочки и где они. Поначалу никто не подозревал, что они не уехали.
Единственное, кого не удавалось удержать и кто заполнял дом — это насекомые: комары, огромные переливчатые мухи, жуки. Зеленые папоротниковые жуки, которые не трещали, и те, что трещали. Эти и другие болотные насекомые пробирались в дом, выползали из недействующих вентиляционных отверстий в бассейне, проникали через трещины в стенах — трещины, которые становились все заметнее. В течение этих четырнадцати дней был период, когда зачастили дожди, а потом наступила солнечная пора; дожди продолжались несколько дней, и за это время все стало пористым-пористым.
Но у девочек, Сандры Вэрн и Дорис Флинкенберг, было столько забот, что им было не до комариных сеток, пластиковых мухобоек и аэрозолей.
В эти дни их мир сжался до размеров четырехугольника.
Бассейн в подвальном этаже дома на болоте: приблизим его сейчас в последний раз, чтобы рассмотреть получше. Потому что, когда Аландец и Никто Херман вернутся домой из своего плавания, им ничего не придется объяснять: они и так поймут, что все вышло не совсем так, как кое-кто представлял, и тогда-то Аландец облицует бассейн новым кафелем и велит налить туда воды — в первый раз с тех пор, как они поселились в доме на болоте. И Никто Херман подтвердит, попивая вино, что сыграла роль «движущей силы».
— Можно устроить. Твое слово для меня закон, — сказал Аландец со всем тем наигранным энтузиазмом, на какой только был способен. Таким наигранным, что и сам, а он вовсе не был мыслителем, понял, что стоит на большой сверкающей сцене и исполняет жалкий номер.
По Аландцу было заметно, что он уже подустал. Много воды утекло с той поры, когда он был мужчиной в расцвете сил, например в снегах Средней Европы, когда он стоял по одну сторону белого поля и смотрел на известный дом на другой его стороне. Это раз. Но, что еще неприятнее, та вечеринка в конце охотничьего сезона, когда Никто Херман приехала сюда посреди ночи и Бомбе Пинки-Пинк отказали от дома, была тоже совсем недавно, а кажется — целую вечность назад. «Она войдет в этот дом только через мой труп»; Пинки стояла в тамбуре, а Никто Херман, только что прикатившая на такси, звонила в дверь, но никто ей не открывал. И Сандра улизнула посреди ночи, потому что Никто хотела с ней поговорить — а потом они сидели на лестнице в никуда и рассуждали о том, как важно следовать за своей звездой и воплощать в жизнь свои мечты. И пока они так сидели и разговаривали, вдруг появился Аландец, словно из пустоты, с подносом в руках; на подносе стояли бокалы с напитками, а в них — бенгальские огни, или, как их еще называли, звездный дождь. И они сияли в ночи, но почему-то это не казалось красиво — ни Аландец с подносом, ни бенгальские огни в ночи.