От каждого поцелуя дыхание Ванды все учащалось. И вскоре она тоже не могла сдерживаться, она ласкала Рихарда, касалась губами соленой кожи, вдыхала его запах. Они уже перешли на узкую кровать. Она скрипела под их весом, а Ванда и Рихард смеялись.
С каждым поцелуем они все больше обволакивали себя коконом страсти. Ничего вне кокона теперь больше не имело значения. Страстное дыхание, бархатная кожа, тихие стоны, биение сердец в такт, мягкие округлости в мужских объятиях, блаженная боль…
Готовность отдаться заполнила сознание Ванды и понесла ее по высоким волнам к страсти, которая затмила боль и оставила приятное желание.
Ванда давно перестала думать о других постояльцах гостиницы, самозабвенно вскрикнув:
– Держи меня крепко! Всегда…
– Помоги мне… Я больше не могу!
Пронзительные крики Марии заполняли комнату. Верхняя часть тела приподнималась, дергающая боль внизу живота стала еще сильнее. Все, что здесь происходило, было какой-то несправедливостью. Ей казалось, что от слишком сильной боли она разорвется пополам. Она…
– Ты должна лежать тихо! Элеонора, помоги же ей! Сейчас, уже вот-вот появится ребенок! – Пот тек по лицу Патриции, ее лицо так напряглось, словно она сама испытывала часть боли, причитавшейся Марии. Она нетерпеливо взглянула на акушерку, которая стояла между ног невестки. Почему все происходит так долго?
Правая рука акушерки скользнула внутрь Марии. Она сосредоточенно нащупывала ребенка, который не хотел выходить.
– Пусть она уйдет! Я не хочу этого. Это так больно… – Горячие слезы текли по лицу Марии. Новая волна боли накрыла ее, прежде чем она успела отойти от предыдущей. Мария взвыла.
Молодая акушерка, которая до этого помогала лишь при четырех родах, вытащила окровавленную руку, после чего стоны Марии несколько утихли. На лице Элеоноры читалась беспомощность, пока она отирала лоб Марии влажным полотенцем.
Теоретически она знала все приемы, которые нужно применить, если головка ребенка находилась в неправильном положении. Но в книге ничего не было написано о том, что делать, если роженица ведет себя, как взбесившаяся корова! Как только она начинала нащупывать маленькую головку, молодая графиня приподнималась и головка снова куда-то исчезала. Она училась у одной матроны, и у той все женщины лежали спокойно, выполняя все, что им велела пожилая акушерка.
– Пусть она кричит сколько хочет, – всегда объясняла ей наставница. – Крик помогает. – И вот теперь эта немка орала во все горло, только в родах это ей совершенно не помогало.
Если бы хоть не было так жарко! Элеонора попыталась отлепить от тела пропотевшую одежду. При этом она взглянула на настенные часы и испугалась. Уже так поздно!
Прошло целых шесть часов, а положение ребенка существенно не изменилось.
Элеонора впервые ощутила приступ паники. Нужно было что-то делать, жизнь ребенка находилась в опасности.
– Что такое, сколько ты еще собираешься возить мокрым полотенцем по лицу Марии? – прикрикнула графиня на молодую девушку. – Ты не видишь, что она едва не теряет сознание? Пульс все слабее… – Она выпустила запястье Марии. И рука той тотчас же упала на кровать, как у безжизненной куклы.
Элеонора еще раз глубоко вздохнула.
– Пока она не будет лежать спокойно, я не смогу нащупать головку ребенка, – акушерка старалась говорить как можно авторитетнее. То, что она собиралась сейчас произнести, наверняка не понравится ни роженице, ни графине, но выбора не оставалось: – Нам необходимо привязать синьору.
Глава двадцать восьмая
На следующее утро все случилось так быстро, что не осталось времени на боль разлуки. Рихард был страшно взволнован, считал, что с этой выставкой для него многое поставлено на карту. Но Ванда знала: ему не по себе от мысли, что остаток пути придется проделать в одиночестве.
На перроне – последний прощальный поцелуй украдкой и обещание, что через неделю, в воскресенье, они встретятся в гостинице у Рихарда. Потом Ванде ничего не оставалось, как помахать ему на прощание.
Поездку из Больцано в Милан и дальше, в Геную, Ванда не воспринимала так остро, как путешествие по Германии. Фруктовые сады здесь были редки. Постепенно они сменились пшеничными полями, где уже такой ранней весной густо зеленели первые побеги. Бóльшую часть пути дорога проходила по равнине. Ванда смотрела в окно, но почти не обращала внимания на то, как меняются за ним пейзажи. Блеск в ее глазах не был связан с красивой природой Италии, а со страстью последней ночи, которая пылала в ее душе.