– Мама, случилось нечто очень ужасное! – тихо начала Ванда. Сердце выскакивало из груди. И прежде чем Рут успела как-то отреагировать, она сказала: – Марии больше нет. Она умерла после рождения дочери. Я держала ее за руку на смертном одре. Она была не одна, понимаешь? Ее похоронили два дня назад. Это было ужасно.
На другом конце провода было слышно, как мать тяжело дышит. Потом послышалось тихое всхлипывание. Ванда даже думать не хотела, какой это для Рут удар – услышать все в одном предложении.
– Сильвия, ее дочка, здорова. Последним желанием Марии было, чтобы я отвезла ее в Лаушу. И я это делаю прямо сейчас. Я в Мюнхене…
Как это ни странно, Ванда не знала, что еще сказать.
– Мама? – прошептала она, когда молчание Рут затянулось. – Ты еще там?
– Да. Я… прости меня, пожалуйста, я… – Послышался звук, словно мать сморкалась, потом она продолжила: – У меня это в голове не укладывается. Ей… она… сильно мучилась?
Ванда закусила губу. Сказать правду или…
– Нет. Она не страдала от боли, – ответила она. – Это была лихорадка, жар, понимаешь?
– Жар?.. Йоханна уже знает?..
Ванда покачала головой, потом сообразила, что мать ее не видит.
– Нет, как бы я ей сообщила? Она будет в шоке, когда я завтра утром приеду с ребенком на руках…
– Я тебя правильно поняла? С тобой сейчас дочка Марии? Ты одна преодолеваешь такое большое расстояние с младенцем… Как… как так получилось, что Франко согласился, чтобы ты взяла с собой его дочь?
– Франко! Его я вообще не видела. Но это долгая история. Мама, не переживай за меня, я справлюсь с этим. Когда я снова окажусь в Лауше, я непременно еще раз позвоню тебе. И напишу обязательно!
Чувство любви и горячей симпатии переполняло душу Ванды. Что бы только она сейчас ни отдала за то, чтобы облегчить боль матери!
Наконец Рут вновь обрела дар речи.
– Веришь или нет, но у меня всю последнюю неделю было такое… странное чувство, когда я думала о Марии. И все же… после рождения… мне тяжело поверить, что она… – всхлипнула мать. – Я рада, что в конце она была не одна. Твое присутствие наверняка ее утешало, – прошептала Рут.
– Ах, мама, в Генуе происходили такие вещи, что… я просто сейчас не могу об этом говорить! Но я постаралась уладить, как смогла, и я…
Ванда замялась. Не было времени разбрасываться на мелочи.
– Я еще хочу сказать тебе: я пообещала Марии, что буду заботиться о ее дочке. Рихард и я – мы займемся этим вместе. Я нужна Сильвии. Она такая милашка! Мария говорила, что она похожа на вашу мать… Мама, понимаешь, я не могу вернуться в Нью-Йорк!
Ванда затаила дыхание.
– Да, это… я… понимаю, – ответила Рут с металлическими нотками в голосе. В ту же секунду трубка наполнилась шуршанием и треском. – …все иначе…
Проклятье! Ну почему именно сейчас!
– Что ты сказала, мама? Связь плохая… Мама, мне нужно заканчивать разговор! – кричала Ванда в трубку.
– Я сказала, что если ты не приедешь сама, тогда мне придется собираться в путь!
Связь снова наладилась. И все же Ванда не верила своим ушам. Мать хотела приехать в Лаушу после стольких лет?
– После разговора я тут же подыщу свободную каюту на ближайшем пароходе. Может… и Стивен отправится со мной. Если нет, то поеду одна, – голос Рут прозвучал уже намного увереннее, чем раньше. – Нам, Штайнманнам, нужно держаться вместе, так ведь?
Глава тридцать четвертая
На единственном перроне провинциального вокзала не было видно ни души. Почему же они не едут дальше? Взгляд Ванды упал на вокзальные часы, подвешенные между двумя путями. Уже два часа дня! Если так и дальше пойдет, она попадет домой только ночью.
Наконец поезд дернулся, задрожал и пришел в движение. Еще немного, и Ванда собственноручно стала бы толкать тяжелый, громадный поезд.
После Нюрнберга они останавливались как минимум пять раз. Каждый раз Сильвия просыпалась и начинала плакать от пронзительного визга тормозов. Ванде с трудом удавалось успокоить ребенка. И каждый раз в купе попадал дым от сожженного угля, раздражая нос и глаза. Носовой платок Ванды совсем испачкался, да и она сама выглядела так, словно ночевала на угольном складе.
Девушка с облегчением наблюдала, как уменьшается здание вокзала и потом исчезает из виду.
Наконец-то! Ей очень хотелось домой.
Вскоре после этого открытую местность сменили густые леса. Теперь не видно было ни цветущих роз и лилий, а лишь разнотравье – растения, грациозно покачивавшиеся на ветру. Ванда задумчиво смотрела в окно, как вдруг, к своему удивлению, заметила две громадные сросшиеся пихты.