Я пробился через толпу и собирался уже броситься к телу, когда рука в синем форменном рукаве остановила меня.
– Офицер, это моя жена!
Рука сразу же отпустила меня.
– Знаете, мистер, вам лучше бы не смотреть.
И действительно, зрелище было неутешительное. Сперва она, должно быть, ударилась о мостовую, и передняя машина, резко затормозив, все же наехала на нее. Вероятно, она швырнула тело на пару футов вперед. Руки и ноги Деборы были похожи на разметанные по морю водоросли, а голова напоминала простоквашу. Суетился фотограф, его лампа вспыхивала с подлым крякающим шипением, и, как раз когда я склонился к телу, он отвернулся и сказал, очевидно, доктору с сумкой в руке:
– Теперь очередь за вами.
– Хорошо, подайте машину назад, – сказал доктор.
Двое полисменов навалились на переднюю машину и толкали ее, пока она легонько не стукнулась о машину за ней. Я опередил медицинского эксперта, склонился и поглядел ей в лицо. Оно было заляпано грязью, исцарапано об асфальт и со следами от шин. Лишь половина лица была узнаваема, потому что вторая половина, на которую наехало колесо, разбухла. Она казалась юной толстушкой. Но ее череп, лопнув, как перезрелый плод, истекая собственным соком, лежал в луже крови в добрый фут диаметром. Я находился между полицейским фотографом, готовившимся к новой серии снимков, и экспертом, раскрывающим свою сумку. Стоя на коленях, я прижался лицом к лицу Деборы, стараясь, чтобы немного крови попало мне на руки, а когда я зарылся носом в ее волосы, полоска-другая осталась у меня на щеках.
– Ах ты, малышка, – произнес я вслух. Сейчас следовало бы зарыдать в голос, но я был к этому совершенно не готов. Шок и оцепенение – вот предел того, что я был в силах сымитировать.
– Дебора, – сказал я, и как эхо самого худшего, что могло случиться с человеком, ясно почувствовал, что когда-то уже поступал так, занимаясь любовью с женщиной, которую не находил привлекательной, что-то отталкивало меня в ее запахе и в ее мертвой коже, и я говорил: «Дорогая, малышка моя» – в той петле своего существования, которая требует определенного ролевого поведения. И вот теперь это «дорогая» вырвалось из меня с глубокой печалью и чувством утраты.
– О, Господи, Господи, – обескураженно повторял я.
– Вы супруг? – Вопрос был задан прямо в ухо. Не оборачиваясь, я представил себе этого человека. Он был детективом, по меньшей мере шести футов ростом, широченный в плечах и с едва наметившимся брюшком. Это был голос ирландца, лоснящийся самоуверенностью, ведающий, как справиться с любыми беспорядками и неприятностями.
– Да, – ответил я и повернулся к человеку, облик которого оказался в разладе с голосом. Он был не выше пяти футов восьми дюймов, почти стройный, с чисто выбритым жестким лицом и синими глазами того сорта, в которых всегда живет вызов. Это было такой же неожиданностью, как очная встреча с телефонным знакомым.
– Ваше имя.
Я назвал себя.
– Мистер Роджек, нам придется углубиться в самые неприятные детали всего этого.
– Хорошо, – глухо ответил я, стараясь не встречаться с ним глазами.
– Меня зовут Робертс. Нам надо доставить вашу жену на 29-ю Восточную, дом 400, и, возможно, придется побеспокоить вас еще раз, чтобы вы опознали ее формально, но сейчас – если вы только подождете…
Я колебался, не воскликнуть ли что-нибудь вроде «О Господи, прямо у меня на глазах, взяла и выбросилась», но эта мысль оказалась мертворожденной. Робертс внушал мне тревогу, которая была в чем-то сродни тому беспокойству, что порой вызывала у меня Дебора.
Я пошел вдоль выстроившихся в одну линию машин, попавших в аварию, и увидел, что неприятного вида пожилой незнакомец все еще продолжает скулить. Вместе с ним в машине сидела молодая пара, высокий смуглый красивый итальянец, который вполне мог быть его племянником, между ними было определенное фамильное сходство. У него было слегка отечное лицо, безупречная черная и отнюдь не курчавая шевелюра, одет он был в черный костюм и белую шелковую рубашку с платиново-белым шелковым галстуком. Это был тот тип мужчин, который мне никогда не нравился, а сейчас он мне нравился и того меньше из-за блондинки, с которой он сидел в машине. Мне удалось взглянуть на нее лишь мимоходом, но у нее было одно из тех безупречно красивых американских лиц – лицо девушки из маленького городка с безукоризненными тонкими чертами, – без которых не обходится ни одна реклама или киноафиша. Но было в ней и кое-что получше: налет изыска, присущий продавщицам из самых фешенебельных магазинов, некое серебристое изящество во всем облике. И легкая, приятная, спокойная аура. Ее классической формы нос был чуть вздернут кверху, как нос катера, скользящего по воде. Она, должно быть, почувствовала мой взгляд и повернулась – до этого она с известной скукой внимала усталым утробным звукам, вырывавшимся у мужчины в дымчатых очках, – и ее глаза, поразительного зелено-золотисто-желтого цвета (цвет оцелота), теперь смотрели на меня с простодушным провинциальным любопытством.
– Ах вы, бедняга, – сказала она, – у вас все лицо в крови. – Это был сильный, сердечный, доверительный, почти мужской голос, с легкими отголосками южного говора. Она достала носовой платок и провела им по моей щеке.
– Какой ужас, – сказала она. Какая-то нежная, но непреклонная, почти материнская забота была в том, как она вытирала лицо.
– Слушай, Шерри, – произнес ее спутник, – сходила бы ты туда, к полисменам, и поглядела, не можем ли мы увезти отсюда дядюшку. – Он явно пренебрегал мною.
– Да ладно, Тони, не привлекай к себе слишком много внимания.
И дядюшка застонал вновь, словно попрекая меня тем, что я привлекаю внимание к себе.
– Благодарю вас, – сказал я блондинке. – Вы очень любезны.
– Я вас знаю, – ответила она, заботливо осматривая мое лицо. – Вы выступаете по телевизору.
– Да.
– У вас интересная программа.
– Благодарю вас.
– Мистер Роджек, – окликнул меня детектив.
– Как вас зовут? – спросил я.
– Не берите себе в голову, мистер Роджек, – с улыбкой ответила она и повернулась к Тони.
И тут я понял, что детектив заметил, как я воркую с этой блондинкой.
– Давайте подымемся к вам и поговорим, – сказал он.
Мы сели в полицейскую машину, включили сирену и проехали по улице до конца, а затем развернулись и поехали к дому. В течение всей поездки мы не произнесли ни слова. Так оно было и лучше. Робертс источал некую физическую волну, которую обычно получаешь от женщины. Он был насторожен, как будто неким инстинктом он проник в меня, а я был насторожен сверх всякой меры.
К тому времени, как мы подъехали, на улице появились еще две полицейские машины. Наше молчание продолжалось в лифте, и когда мы вошли в квартиру, где уже находились несколько полицейских и несколько детективов. В помещении стоял безрадостный запах жидкого мыла. Двое полицейских разговаривали с Рутой. Она так и не причесалась. Наоборот, была растрепана еще больше и выглядела чересчур привлекательно. Блузку и юбку сменил ярко-оранжевый шелковый халат.
Но все эти прегрешения она искупила своим приветствием.
– Мистер Роджек, – сказала она, – как мне вас жаль, как жаль. Может, я сварю вам кофе?
Я кивнул. Да и выпить бы мне сейчас не помешало. Может, она сообразит плеснуть чего-нибудь в чашку.
– Ладно, – сказал Робертс. – Я хочу взглянуть на комнату, где это произошло.
Он кивнул одному из помощников, здоровенному ирландцу-альбиносу, и они вдвоем прошли за мной в спальню. Второй детектив был крайне деликатен. Он даже сочувственно подмигнул мне, когда мы усаживались в кресла.
– Ладно, – сказал Робертс. – Начнем с того, давно ли вы с женой здесь живете.
– Она въехала сюда полтора-два месяца назад.
– Без вас?
– Без меня, мы расстались с нею год назад.
– А сколько лет были женаты?
– Почти девять.
– А с тех пор, как вы расстались, вы с ней часто виделись?
– Раз-другой в неделю. Перед сегодняшней встречей я не видел ее две недели.