Снова упускаю часть беседы. О её завершении меня оповещают тяжелые шаги по направлении к двери. Моя невольная сообщница Миранда хватает меня за запястье и волочит в палату. Я спотыкаюсь о собственные ноги, неуклюже, по-подростковому, поспевая за ней.
Мы влетаем в палату и Миранда толкает меня на постель. Приглаживает свои и так зализанные блестящие волосы. Отчитает меня как девчонку, без сомнений, в свойственной ей манере «мэмкать» через слово. Какая я ей «мэм»? Я ребенок рядом с этой могучей черной женщиной. Тонкокостный подросток, ждущий трепки, сжавшись на краешке кровати. Маленькая глупая девчонка, застуканная грозной нянькой за подслушиванием. Все это мне напоминает старый американский юг, о котором я знаю из книг и фильмов.
— Мэм! — только заговаривает Миранда, упирая кулачищи в бока, как раздается дробный стук в дверь и в палату заглядывает Эд.
Свет мой! Спаситель мой! Мой рыцарь на белом коне, спасающий от черного дракона! Мой дражайший супруг!
— Я не помешал? — муж переводит взгляд с меня на медсестру и обратно, пока я пожираю его глазами. Волосы в еще большем беспорядке, чем обычно, заставляют сделать вывод, что последние дни расческа их не касалась. Если я сейчас напомню ему об этом, он просто проведет по волосам пятерней. Этим жестом от него заразилась и я, когда постриглась под каре.
— Миранда, ты нас не оставишь? — с легким нажимом прошу я, не сводя взгляд с супруга. У него не слишком-то здоровый цвет лица, а под глазами — прекрасная смесь синего и фиолетового, достойная кисти талантливого художника.
— Да, мэм, — Миранда удостаивает меня недовольным взглядом, но выходит, притворяя дверь. Не стоит сомневаться, лекции о нормах поведения не избежать.
Стоит медсестре выйти, как я подрываюсь с места, ринувшись к мужу, и крепко прижимаюсь к нему. Мы не виделись с пятницы. Сегодня вторник. Целая вечность для нас, не расстававшихся последние несколько лет дольше, чем на сутки.
— Я тоже скучал, морковка, — шепчет он, бережно обхватывая мою талию руками, будто боясь раздавить. — Без тебя дома тоскливо…
— Расскажи мне, — так же шепотом требую я, утыкаясь лбом между его плечом и шеей. Перебираю пальцами мягкую ткань его кофты. Опасливо вдыхаю его запах. От него пахнет Домом, теплом и защитой, а от воротника кофты — кондиционером для белья и парфюмом, который я подарила ему на какой-то из праздников пару лет назад.
Эд дожидается, пока я буду способна его отпустить. Устраиваемся на больничной койке. Муж садится в изножье, а я — под его боком, забравшись на постель с ногами.
— Ты похудела еще сильнее, — едва качает головой и касается выпирающей косточки на моей щиколотке, показавшейся из-под пижамных штанов. — Я начинаю беспокоиться.
— Я взвешивалась сегодня утром. Вес все тот же, — вымученно улыбаюсь. Вру ему. На весах была цифра гораздо меньшая, чем неделю назад. Меньшая, чем в тот год, когда мы познакомились.
Эд мне не верит, но не затевает спора. Вместо этого он рассказывает о том, что произошло за последнюю неделю во внешнем мире. Новостей немного. Мир будто затих, давая мне передышку. Даже журнал, для которого я снимала в тот день, попридержал выход нового выпуска, ожидая, когда я смогу вернуться к работе.
— Можешь передать через Лу, чтобы не рассчитывали на меня? — прошу мужа и киваю, дабы продолжал рассказывать. Я не вернусь туда. Не вернусь в ту студию. Не вернусь к той съемке, даже если поменяют дислокацию, костюмы, моделей… Это было бы все равно, что пережить тот день снова. А этого я не выдержу.
Эдвард коротко соглашается исполнить мою просьбу. Говорит, что все очень волнуются за меня. Себастьян даже отказался ехать на съемки до того момента, как не будет точно уверен, что со мной все в порядке. И именно они с Марго сейчас присматривают за Огги и Ниной.
— Кстати, — Эд достает из кармана джинсов чуть помятый листок и протягивает мне. Беру его двумя пальцами, осторожно и трепетно. Разворачиваю и разглаживаю. Это рисунок Нины. Я сразу это понимаю, потому что узнаю её манеру рисовать все желтым и розовым. Её любимыми цветами. Мой маленький цыпленок…
На картинке высокое небо с солнышком в углу. Крошечный домик и существа, напоминающие лошадей, вдалеке. На переднем плане два высоких рыжих человечка и два крохотных. Их схематичные ножки — вертикальная и горизонтальная палочки с кружочком вместо коленки — утопают в высокой траве с гигантскими ромашками.
— Она нарисовала это сегодня за завтраком, просила передать тебе. А Огги что-то сочиняет на пианино, — Эд тихо смеется.
Огги начал проявлять интерес к музыке больше года назад. Он взбирался на колени отца, когда тот садился за пианино в гостиной, и начинал стучать кулачками по клавишам. То, как менялась тональность звука, восхищало его и он заливался счастливым смехом. Став чуточку старше, сын стал нажимать на клавиши целенаправленно, собирая звуки в порой странные, а то и убийственно незвучные, мелодии. Иногда получалось что-то действительно симпатичное. А недели три назад наше юное дарование с серьезным видом заявило, что хочет стать классическим композитором, как дядя Мэтт, на что его сестра сказала, что хочет быть поп-певицей, как папа, и что это намного круче. Закончилось это дело дерганьем за косички и удивительно хорошо поставленным ударом под дых. Только спустя час я выяснила, что драться мою дочь учит Себ. Так что дети были, согласно фэншую, расставлены по углам, а Себастьян получил выговор сначала от меня, а потом от Маргариты, выяснившей, что он и своих дочерей научил паре приемов.
— Но это пригодится им в жизни, — обиженно защищался друг за воскресной чашкой кофе. — Мальчишки сейчас пошли, от них спасу нет!
— На случай мальчишек у папы есть ружье, — заметил мрачный Эд, попивавший свой не мрачный латте с двойными сливками. — Двуствольное.
— То же самое я скажу тебе, если твой сын пригласит одну из моих дочерей на свидание, — убийственно серьезным тоном сказал Себастьян.
— Мой сын да твою дочь? — Эдвард рассмеялся. — Марси и Уна ему как сестры.
— Лет через десять посмотрим, — на русском шепнула мне заговорщически Марго и во всеуслышание заявила, что для уроков самообороны еще рано и к этому разговору мы вернемся, когда дети подрастут.
Кладу голову на плечо мужа, рассматривая детский рисунок. Эд целует меня в макушку и вздыхает. Впервые за последнюю неделю хочется улыбнуться. По-настоящему, не натянуто или виновато, а искренне. Уголок губ дергается и губы растягиваются в улыбке. Тонкая кожица лопается, крохотные ранки щиплет, но я улыбаюсь, пока не начинаю плакать.
— Ты ни в чем не виноват, — шепчу, поднимая голову и смотря на Эда. Он растерялся перед внезапной сменой моих настроений. Я знаю, как меняется оттенок его глаз, непостоянный, словно летнее небо: в минуту ясная спокойная лазурь может обернуться грозой с электрическими искорками молний беспокойства. Вот и сейчас взгляд мужа темнеет, пропитавшись тревогой и смятением.
Бережно обхватываю его лицо руками и забираюсь ему на колени. Борода щекочет и колет ладони и я наслаждаюсь этим будто полустершимся из памяти ощущением, тихонько смеясь. Родной мой. Любимый. Как сильно я истосковалась по тебе.
Свет мой, как же я была не права, пытаясь тянуть весь вес переживаний в одиночку, пытаясь уберечь тебя! И почему я проглядела, что тебе от этого только хуже? Как я могла быть такой слепой? Как не заметила, что нагружаю твои плечи двойной тяжестью, уходя и отворачиваясь от тебя?..
— Ты ни в чем не виноват, — повторяю вновь и вновь, беспорядочно целуя мужнино лицо: лоб, щеки, нос, полуприкрытые веки. Меня захлестывает нежность и такая легкость, будто я стала пушинкой. Обнимаю Эдварда за шею, прижимаясь к нему всем телом. Накручиваю короткие прядки его волос на пальцы. И наконец свободно выдыхаю. Давно было пора это сделать. — И я ни в чем не виновата.
Мы оба ни в чем не виноваты.