Фрэди. Вот именно.
Голос капитана. Ловко, а?. Вот увидишь, амиго, я сдеру эту улыбку с твоей физиономии с превеликим удовольствием, и Господь Бог не потребует у меня в том отчёта, потому что он тебя забыл.
Фрэди. Три месяца тому назад, 19 мая в субботу приблизительно в полночь, в день моего рождения двадцатипятилетия я сидел на кайе де-ла-Мар в одном уютном местечке под названием «Вена». Ровно в полночь да, часы пробили полночь туда ввалился некий тип высокий, полный, лысоватый и пьяный, вдоску. Он опирался на трость вишнёвого дерева с набалдашником из слоновой кости, оправа его очков была из чистого золота. В добавок ко всему, он был босой. Я было принял его за туриста, который никак не может отыскать свои туфли. Но нет. Он искал меня. По-французски. Сперва поморгал, потом отвесил поклон, едва не съездив мне по уху, и упал. Под стол. С минуту он моргал и таинственно ухмылялся, пока не выдавил из себя: «La princess. De l'Amerique.» Туфли свои он оставил в баре аэропорта. Это случилось в день моего рождения. Я встану, капитан? (Он поднимается, берёт табурет и идёт налево, приближаясь к авансцене. На пол — дороге останавливается.) Это был Жан-Поль Крупник гений кинематографа. Смешное имя, правда?.. Он сам себе его и выбрал! На самом же деле, звали его Иван Крупников, и это, по всей видимости, звучало печально. Его отец был родом из России, работал всю жизнь шофёром, был ярым большевиком и тому подобное, но моргал. Яблоня от яблока недалеко падает. Революции это моргание не пришлось по вкусу. Обвинили его в том, что он на всё косо смотрит. Непроходимые лирики, эти революционеры! Он сбежал в Париж, женился там на русской балерине из «Мулен Руж», слыхал, наверное и вместе, в знак протеста против безнадёжной и близорукой политики своей родины, они и явили на свет Жан-Поля. (Выходит на авансцену.) В городе ослепительных огней! (Садится в левом углу авансцены и поднимает голову.) Я закурю? (Пауза.) Грасиас.
Голос капитана. Итак, в один прекрасный день сеньор Крупник сваливается, как снег на голову, босой, и шепчет тебе на ухо всего два слова: «американская принцесса»?
Фрэди. Из-под стола.
Голос капитана. Он принёс тебе благую весть и поведал её, лёжа под столом, а?
Фрэди. Вот именно. Он приехал снимать фильм об отце.
Голос капитана. Ну, мэ дигас! Фильм об отце!
Фрэди (поднимает голову и глядит в сторону капитана). Мой отец, капитан, мой покойный отец, был королём!
Голос капитана (взрывается). А мой покойный отец, амиго, Сталин. Что с того?
Фрэди. Демократ вшивый.
Голос капитана. Ты думаешь, что сможешь водить меня за нос, а? Ты думаешь, что я вот так возьму и проглочу всё это месиво из королей, принцесс и грязных проходимцев с кайе де-ла-Мар? (Повышает голос.) Я хочу знать правду, амиго! Слышишь? (Кричит.) Правду! Правду!
Фрэди. Смотри.
Свет зажигается над троном. Восседающий на нём в домашнем халате и войлочных тапочках король мирно дремлет.
Фрэди (голосом глашатая). Его Величество Бонифаций Виктор Феликс Гогеншваден, милостью божьей король Великой Богомании, принц Верхней Августы и маркиз провинции Пэк. (Обычным голосом.) В прошлом. (Король вздыхает и поворачивается на другой бок.) В настоящее время Феликс ван — Шванк, учитель французского. (Пауза.) В прошлом. Сейчас он дремлет. У последней черты. Он в изгнании. Уже двадцать лет. Были у него и дворцы, и кареты, и конюшни, и вазоны с петуньями, и женщины. Остался только трон. Покосившийся. И корона. Её он каждый день начищает до блеска, чтоб в любой момент была наготове. Да, ещё томик стихов в золотом переплёте экс — либри Бонифациус: Байрон, Пушкин. Тому подобное. Прикован цепью к трону. Ну и Фрэди это всё, что осталось от наследного принца Фердинанда. Фрэд Вак, да что уж там. (Король вздыхает и Фрэди вслед за ним.) Да, да, неудачи. Папа нет! Он не сдался. Он даже основал лигу королей в изгнании, и сам возглавил её южноамериканскую секцию. Говорили тогда о подполье, переворотах, ненавистной демократии, новом средневековье. Но лига в конце концов распалась: из-за неуплаты членских взносов. Те же, кто платил, оказались предателями: снялись в рекламе горчицы. Нет, папа, нет! Из гордости. А сколько всяких роялистов тогда его навещало. Тощие, с горящими глазами. В перерывах между блюдами они с жаром пророчили ему возвращение на престол, доводили до слёз, а потом вырывали по локону напамять. Теперь он заметно полысел, да и вырывать уже некому столько лет прошло. Зато у Великой Богомании выросла роскошная чёрная грива. Он начал давать уроки французского.