Что стал бы делать Райдер, останься он в живых? Ну, наверняка не волновался, просто сидел бы и читал в своем жилище — большой безликой комнате, обставленной убого, как армейский барак. Ему не следовало тревожиться по поводу полиции, не было никакого досье, никаких отпечатков пальцев, никакого точного описания внешности, в живых не осталось ни одного сообщника, чтобы случайно его выдать. Он чувствовал себя в полной безопасности.
Ну, — подумал Лонгмен, — если он даже и нервничает в ситуации, в которой Райдер сохранял бы полное спокойствие, все равно он тоже неплохо устроился.
Испытал удовольствие при этой мысли, он вскочил. Почувствовал себя полным энергии и начал крутиться возле стола, освобождая его, прежде чем его радостные возгласы привлекут внимание соседей.
Он все ещё метался вокруг стола, когда в дверь постучали. Он окаменел от ужаса, и горячая волна вновь залила все тело.
Стук повторился, потом раздался голос:
— Эй, мистер Лонгмен? Это полиция. Я хотел бы с вами поговорить.
Лонгмен посмотрел на дверь. Покрытую толстым слоем краски её поверхность наполовину закрывал большой календарь, изображавшим симпатичную девицу в трусиках и без лифчика, скосившую глаза на собственные груди. Три замка. Три мощных замка, которые не открыть ни одному полицейскому. Что сделал бы Райдер? Райдер сделал бы то, что говорил, когда инструктировал его, как поступать в подобной ситуации. Открыл бы дверь и ответил на вопросы полицейского. Но Райдер не предвидел собственной гибели и того, что деньги окажутся здесь, а не на квартире Райдера, как планировалось.
Почему он не подумал про эти чертовы деньги? Господи, они все ещё были на нем. Деньги были надежно спрятаны под плащом, и он легко мог объяснить, почему он в плаще — в квартире было так холодно. Но как он объяснит, что не ответил на стук в дверь? Если он сейчас откроет, полицейский не может чего-нибудь не заподозрить, и с его стороны будет вполне разумно предположить, что он тянул с ответом, чтобы припрятать деньги. То, что он не ответил, могло его разоблачить. Он погорел...
— Мистер Лонгмен, это очень небольшое дело. Не могли бы вы открыть?
Он стоял у окна. Окно. Три замка. Не переступая, он протянул руку к столу, схватил серую шапку и надел её. За дверью все затихло, но он был уверен, что полицейский все ещё там, что он будет стучать снова. Лонгмен тихо повернулся к окну, взялся за створку и медленно её приоткрыл. В комнату ворвался холодный свежий ночной воздух. Он шагнул в окно на пожарную лестницу.
Можно, конечно, представить, что если вы стоите перед закрытой дверью и кто-то начнет через неё стрелять, то вряд ли промахнется. Но глухая тишина внутри и плохая стыковка двери с косяком были так притягательны! Так что детектив Берт Хаскинс прижал ухо к неровной вертикальной щели и отчетливо расслышал скрип дерева по дереву. Немножко бы мыла, — подумал он, повернувшись и взглянув вниз по лестнице, — немножко бы мыла натереть петли, и он бы смог уйти. С другой стороны, если бы печенка не заставила Слотта остаться дома, он все равно попался бы — один из них перекрыл бы черный ход.
Хаскинс почти бесшумно спустился по лестнице. В работе детектива ему никогда не приходилось пользоваться увеличительным стеклом, но некоторым полезным вещам он научился. Например, носить туфли на резиновой подошве. Еще его учили внимательно осматривать то место, где он оказался, так что он знал, что под лестницей есть дверь, ведущая наружу, с обратной стороны здания.
У двери был пружинный замок. Хаскинс повернул задвижку и приоткрыл дверь как раз настолько, чтобы протиснуться. Потом проскользнул в неё и тихо прикрыл за собой. Он попал в небольшой двор. Темноту несколько рассеивал свет, падавший из верхних окон. Он заметил кожуру от фруктов, журнал, несколько газет и сломанную игрушку. Не так плохо. Вероятно, двор чистят не чаще раза в неделю.
Он укрылся в тени и посмотрел наверх.
Человек — Уолтер Лонгмен — почти прямо над ним сражался со скобой, соединяющей лестницу с страховочным поручнем пожарного выхода. Брось, Лонгмен, — подумал Хаскинс, — эти штуки всегда ржавые и не работают. Будет лучше, если ты оставишь её в покое и просто спрыгнешь с нижней ступеньки, здесь всего несколько футов.
Лонгмен предпринял последнюю попытку справиться со скобой и сдался. Хаскинс видел, как он неловко поднял ногу, перенес её через поручень и нашарил ногой ступеньку.
Очень хорошо, — подумал Хаскинс, — теперь вторую... отлично.
Лонгмен явно не был акробатом, двигался он, как старик. Ну, а разве ему не пришлось однажды ловить восьмидесятилетнего налетчика?
Лонгмен раскачивался, крепко вцепившись обеими руками в ржавый металл нижней ступеньки. Казалось, он не хочет её отпускать.
Постыдись, — подумал Хаскинс. — Такой крутой бандит, а боится спрыгнуть с высоты четырех футов?
Ноги Лонгмена болтались из стороны в сторону, костяшки пальцев побелели от напряжения. Теперь он держался за лестницу только одной рукой, но все ещё продолжал раскачиваться.
Хаскинс смотрел на правую руку, сжимавшую ступеньку. Когда пальцы разжались, он шагнул из своего укрытия.
Он прекрасно выбрал место. Лонгмен рухнул, и Хаскинс аккуратно принял его на себя. Лонгмен повернул голову, Хаскинс увидел бледное искаженное лицо, изумленные глаза, и спросил:
— Удивлены?
Эндрю Шугар
ДЖЕЙСОН, ТЫ МЕРТВ!
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Дорога совершенно не была заметна с воздуха, и только стоя прямо на ней можно было догадаться, что крошечный проход в буйной тропической растительности был тропой сквозь густые карибские джунгли. Эта не отмеченная на картах дорога, спускавшаяся мягкими дугами и зубчатыми изломами от гор к морю, была прорублена в диких зарослях очень давно и не зарастала только благодаря нескольким знавшим о её существовании людям. Тропа местами была не шире двух футов, на других участках, казалось, растворялась в плотной зелени, чтобы снова появиться через несколько ярдов. Это была самая обыкновенная тропа в джунглях, и по ней шли два человека, один из которых направлялся навстречу своей смерти.
Тот, что повыше, двигался от океана, другой — ему навстречу, но из-за плотной растительной стены, извивов дороги и мощной гряды облаков, почти поглощавших лунный свет, ни один не подозревал о другом. Горячий влажный воздух, не дающий толком вздохнуть, глушил все звуки, и даже шороха опавших листьев под ногами слышно не было.
Алексу Джейсону крупно повезло, что он почувствовал часового за поворотом прежде, чем услышал или увидел. И прежде чем страж обнаружил его самого. Этого мгновения было достаточно, чтобы Джейсон получил решающее преимущество. Часовой не успел даже вскинуть оружие, когда правая рука Джейсона быстрым и неожиданным движением схватила его за глотку, лишив возможности поднять тревогу и перекрыв дыхание.
Винтовка глухо шлепнулась о землю, а часовой изо всех сил пытался оторвать пальцы Джейсона от своей шеи. Но хватка была слишком сильной, настолько мощной, что взбухшие мускулы на руке Джейсона будто боролись за место под смуглой кожей, и страж лишь расцарапать эту руку, оставляя глубокие борозды в плоти.
Вряд ли Джейсон заметил эту боль, целиком поглощенный попытками покрепче ухватить рукав часового и швырнуть его на землю, закончив схватку. Но пальцы левой руки отказывались повиноваться, вместо того, чтобы вцепиться в оливкового цвета шерстяную униформу, они оставались слабыми и безжизненными. Тогда Джейсон попытался тогда подтащить противника поближе, решив вывести его из равновесия ударом бедра. Но это не сработало, и часовой стал наносить удары правой рукой, одновременно левой тщетно пытаясь разорвать кольцо вокруг шеи.
Он отвешивал тяжелые удары, и силу умножал безумный ужас смерти. Но Джейсон уже утратил всякие ощущения в левой стороне тела и ударов не чувствовал. Страж мог бы с тем же успехом бить по подвешенной бычьей туше. Он не знал, что колотил по мертвому мясу.