– Если я кажусь вам чересчур серьезным, то лишь потому, что обращаюсь к Барнуму-кандидату, а не к Барнуму-клоуну. Я восхищен Барнумом-артистом. Однако Барнум-политик меня настораживает.
– У самых близких моих друзей длинные руки, мистер Рак, и длинные носы, чтобы вынюхивать выгоду. Ваш карандаш проигнорировал еще один афоризм. Дайте мне знать, когда найдете разницу между кандидатом и клоуном. А пока я считаю ваше поведение непозволительно дерзким, о чем и сообщу вашему начальству. Когда будете уходить, секретарь вручит вам гравюру с моим портретом, – это весьма удобно для печати. А также пальто. Интервью закончено.
Кардифф, Нью-Йорк, 30 ноября 1868 года
Берта Ньюэлл сидела и смотрела на грозу. Женщина то и дело прижимала нос к стеклу, точно в сговоре с мерзкой погодой.
Александр Ньюэлл выстругивал из березовой чурки цаплю. Чурба Ньюэлл наблюдал за сыном – мальчик вылядел старше своих пятнадцати лет. Голова у Александра походила на тыкву. У него была отцовская фигура, но голова определенно досталась в наследство от матери. Клан Берты Ньюэлл чем-то напоминал семейство кабачковых: можно подумать, все они вышли из тыквенного племени.
Чурба опять повернулся к камину, своему излюбленному театру. Каждому огненному языку была отведена роль в драме, где актерам полагалось трещать и плеваться искрами. Чурба никогда не задумывался, о чем эта пьеса, он просто радовался всякому новому представлению.
Ньюэллы редко говорили друг с другом, но каждый чувствовал тяжесть семьи и узы общей плоти. Они просидят так всю зиму, вечер за вечером, деля молчание и каким-то образом обмениваясь силой.
Если бы Саймон Халл придумал Ньюэллу хоть какую-нибудь работу в Бингемтоне и перетащил его с гнилой фермы в многообещающий город, Берта была бы счастлива, Александр пустился бы в пляс, но сам Чурба наверняка затосковал бы по тому покою, который дарили ему эти пять жалких акров. Свое же собственное недовольное довольство злило Чурбу, заставляя стыдиться тем сильнее, чем дольше он торчал на этом убогом пятачке земли.
В прежние годы он мог задать трепку сыну и тем отвести душу, но Александр вырос слишком большим и слишком сильным. Однажды Чурба, облегчения ради, поколотил жену, но та, когда муж заснул, отлупила его чайником. Их прежний пес по кличке Лудило не прочь был получить хозяйского башмака, но Лудило издох. Новый пес, дворняжка Шерман, отбрехивался от ругани, а зубами мог разгрызть железо. В этот сезон листопада Чурбе не оставалось ничего иного, кроме как пережидать время.
– Там кто-то есть, – сказала Берта.
– Так поздно? Не может быть, – ответил Чурба.
– И Шерман молчит, – сказал Александр.
– Шерман может и не залаять, – возразила Берта. – Там кто-то стоит. Около амбара. Я вижу – для светляка слишком толстый, а для Луны – маленький; похоже, кто-то держит на весу фонарь.
– Свет? Что ж ты сразу не сказала?
– Я говорила.
– Совсем не то ты говорила, или я не то услышал.
Чурба тоже зажег фонарь и пошел разбираться. Стирая с лица дождевую воду, он тащился по грязи к ожившей капле света и мужским голосам.
– Кто здесь? – крикнул Чурба. – Что вам надо? – (Щелкнув зубами, к нему подскочил Шерман.) – Это я, сучий прохвост. Тявкай на тех, кто у амбара.
– Чурба?
– Кто это?
– Джордж. Джордж Халл.
– Кузен Джордж? Это ты?
Обнявшись по-медвежьи, двоюродные братья принялись хлопать друг друга по спинам, Шерман же переключился на третьего человека, незаметно стоявшего в сторонке.
– Черт. Я уж перестал тебя ждать, Джордж. Ты же сказал, в октябре.
– Сказал, в октябре, да, видно, имел в виду ноябрь. Лучше поздно, чем никогда. Ты готов?
– Готов, готов. Только не знаю к чему. Ну то есть сделал, как ты написал, но все равно не возьму в толк, зачем тебе это надо.
– Уберите от меня свою шавку, – объявил возница. – Она пугает лошадей.
– Кто это?
– Он привез нас из Юниона.
– Из Юниона? Вас – кто тут еще, кроме тебя?
– Нас – это меня и ящик Пандоры, – сказал Джордж. – Новый табачный пресс.
– Табачный пресс? Про что-то такое я и думал.