Сейчас я стараюсь не вспоминать об этом, но два года назад Сэм отчаянно влюбился в другую женщину. Я не шучу. «Отчаянно», потому что толкование этого слова, данное в Вебстеровском словаре, наиболее точно соответствует тому, как он влюбился: чрезвычайно сильно, стремительно и совершенно безоглядно. Эта женщина была моей ровесницей, но в остальном мы с ней абсолютно непохожи. Эта белокурая и голубоглазая лактовегетарианка работает художницей и живет в Сан-Франциско. Ее зовут Андреа, и у нее две дочери от первого брака. При мысли о ней мне всегда представляется худышка, которая поливает кусок холста соевым йогуртом, в окружении детей, уплетающих проросшие бобы. Она обвивает Сэма длинными, тонкими руками, пальцы которых перепачканы жженой умброй.
Не могу понять, что он в ней нашел, — это и по сей день остается пробелом в наших отношениях. Знай я, чего ему не хватало, постаралась бы дать это. Но похоже, Сэм и сам уже не помнит, в чем было дело. Хотелось бы свалить все на еду, но проблема, конечно, глубже. Праздничный торт из тофу не может разрушить брак, хотя, если ты придала этому торту непристойную форму, он, безусловно, превращается в провокацию. Оглядываясь назад, я понимаю, что из наших отношений ушла нежность. Мы все время соперничали: кто из нас экологически более корректен, Сэм или Фредди? Кто талантливей как ученый? Кто лучше знает китов? Любовь не терпит таких условий, как дрожжи не терпят холодной воды.
Но вот что странно: стоило Сэму уйти, как он стал еще желаннее. Я звонила сестрам по междугороднему и ныла, что мечтаю вернуть его.
— В мужчине, который профессионально изучает китов, есть что-то ужасно скользкое, — ворчала Элинор.
— Уж в чем я разбираюсь, так это в психологии бабников, — твердила Джо-Нелл. — И мой тебе совет: на всякий случай упакуй чемоданы. Потому что — попомни мои слова! — он сделает это снова.
Именно этого я и боялась. Он врал мне, он обманул мое доверие — с какой же стати я должна его прощать? Но из-за китов нам приходилось общаться; мы были как пара сиамских близнецов с одним мозгом на двоих. Мои сестры считали, что его измена подкосила меня, нанесла глубокую травму, но это было не совсем так. Я просто сильно испугалась и осознала, насколько хрупка наша любовь.
В ту ночь, когда Сэм вернулся, я откупорила бутылку «Пино нуар» урожая 1993 года. Пока я разливала вино, он каялся в своем ужасном поступке и уверял, что любит меня. Любит, и ничего тут не поделать! Меня же интересовала художница: прогнала ли его она, или он и вправду оставил ее ради меня? Я потягивала вино, вдыхая ароматы малины и вишни. А затем объявила ему, что не собираюсь быть обманутой женой. Еще один такой номер — и я уйду. Уйду, и вот тогда будет действительно ничего не поделать. Сэм говорил, что понимает меня, но что он, мол, оступился лишь однажды и что теперь-то он станет образцовым мужем. Мол, ему так хочется доказать мне свою любовь. От вина у меня немного кружилась голова, но я тут же отреагировала:
— Да ты хоть знаешь, что такое любовь?
— Не знал, пока не потерял ее.
Я полюбопытствовала, обо мне он говорит или о художнице, но он клялся и божился, что обо мне. Затем, после еще одной порции вина, мы вдруг ужасно развеселились. (Пить мы оба не умеем.) Нам стало ясно, что жизнь влюбленных — сплошной риск: они либо занимаются любовью, либо сводят друг друга с ума. И мы открыли еще одну бутылочку. Он поднял тост за мои карие глаза, а я — за его тофу, торжественно пообещав никогда больше его не кромсать. Начало получалось совсем неплохое. И я снова пустила его в свою постель и в свою жизнь, хотя тревога так и не ушла.
Дыхание Сэма согрело мне затылок. Затем он погладил меня по бедру и спросил:
— Ты спишь?
— Нет.
— И я — нет, — его губы приникли к моей шее, но вскоре он наткнулся на сорочку. — Нельзя ли это снять?
Через пару минут мы уже вовсю барахтались в постели, а мои ноги болтались у него за спиной. Я забыла и о случае с китом, и о художнице-вегетарианке, и о Нине, и обо всем на свете и мечтала лишь о завтрашнем завтраке с Сэмом.