И Мелвас Кокур, самозваный лидер «Карпатской Нации», взял на себя всю ответственность.
В зверстве не было ничего нового. Не было ничего нового с тех пор, как люди спрыгнули с деревьев и начали спорить о том, кому будет принадлежать тот или иной участок саванны. Но, возможно, лучшим свидетельством человеческой природы является то, что каждое зверство ощущается новым, ощущается таким же ужасным, как если бы снова и снова совершалось самое первое убийство. И это казалось новым. Это казалось другим.
Теперь это было похоже на войну, даже так далеко от Сиэтла.
Через несколько часов после этого мне позвонили, приказали вернуться в Украину.
Через неделю после того телефонного звонка я протащил свой вещевой мешок в свою комнату в казарме и вернулся во двор. База гудела из-за приездов и отъездов — буквально гудела. Вертолеты прилетали и улетали, Хамвеи и Джипы проезжали через ворота, и повсюду роились солдаты, все были заняты, все кричали и энергично двигались.
Я смотрел на них, чувствуя себя старшеклассником, пришедшим в первый день в свою новую среднюю школу. Все эти мальчишки казались такими… молодыми. И нетерпеливыми. Я задавался вопросом, сколькие из них действительно раньше сражались. Сколькие из них находились в обстреливаемых деревнях, пока безумно блеяли овцы, когда горели их загоны? Сколькие их них выносили кричащих детей от трупов их родителей, слышали резкий треск деревьев, звуки свистящих мимо пуль, и продолжали идти, зная, что их могут подстрелить и убить в любой момент? Колчестер был прав, когда вбил в меня здравый смысл годы назад. Я хотел сделать то же самое с этими мальчишками.
Я пошел в офис капитана, чтобы зарегистрировать свой приезд у своего нового руководителя, ожидая, какого-то парня по имени Марк, чье имя было записано в моем приказе о переводе. Но, сюрприз-сюрприз, капитаном моей новой кампании был не парень по имени Марк.
Им был Колчестер.
Я застыл в дверях, совершенно не готовый, мое сердце билось о мои ребра, словно пыталось сбежать из моего тела и устремиться к Эшу. К тому, кто жил в моих мыслях и фантазиях, и в призраках всех моих неправильных решений.
Он выглядел иначе. Словно с нашей последней встречи прошло не три года, а больше. Он потерял мальчишеские черты, присущие всем мужчинам немного за двадцать, и превратился в себя. Плечи стали шире, руки — крепче, челюсть — чуть более мужественнее, скулы — значительно эффектнее. Его кожа по-прежнему была того теплого бронзового цвета, который я помнил, возможно, стала немного смуглее под летним солнцем, а волосы все еще были темными, черными как вороново крыло, густыми и чуть длиннее сверху, чем раньше.
Хотя, выражение его лица, пока он смотрел на ноутбук на его столе, было таким же серьезным, как и раньше, уголки губ были опущены вниз, он, вероятно, назвал бы это неодобрением, но, учитывая этот полный рот, казалось, что он надул губы. Он проводил большим пальцем по лбу, пока читал, и я не мог перестать следить глазами за этим движением, вспоминая ощущения, которые оставлял этот палец на моем горле, когда скользил по линии моего подбородка.
Выражение его лица изменилось, когда он щелкнул мышкой и прочитал что-то новое. Едва заметный намек на улыбку показался в уголках его губ и глаз, а затем улыбка исчезла, и он покачал головой, как бы злясь на самого себя. Затем с неожиданной горячностью закрыл ноутбук и вздрогнул, когда подняв глаза, увидел меня в дверном проеме.
— Эмбри? — спросил он, словно не мог поверить, что это действительно я.
И в этот момент я бы сделал все, что бы он ни попросил, — все, что он ни захотел — просто чтобы услышать, как он снова произнесет мое имя.
Эш встал и обошел стол, и на мгновение я подумал, что он может меня обнять, может прижаться ко мне своим телом, как себе представлял тысячи раз, стоя в душе, но вместо этого он остановился, на достаточном для рукопожатия расстоянии, и протянул мне руку.
Для гребаного рукопожатия.
— Я думал, моим капитаном должен быть кто-то другой…
— Меня повысили всего несколько месяцев назад, и в итоге меня прислали сюда из-за опыта с сепаратистами, — вмешался Эш.
— О, — было единственное, о чем я смог подумать в ответ.
— Ты собираешься пожать мне руку, Эмбри?
Какой-то дерзкой части меня хотелось сказать «нет». Почему? Я не имел понятия, потому что, возможно, причина, по которой мы сейчас не обнимались, была во мне. В моих решениях. В моей трусости.
Он отдернул руку, темным взглядом прошелся по мне.
— Грубо не пожимать чью-то руку, — упрекнул Эш.