— Я не пишу мемуары.
— Еще напишешь, прежде чем будешь баллотироваться в президенты, — сказал я.
— Однажды эта шутка устареет, — предупредил он меня.
— Никогда.
Он мгновение раздумывал над моими словами, а потом спросил:
— Хочешь прогуляться?
У меня пересохло во рту.
— Да, — сказал я. — Это было бы чудесно.
Весенний холодок ощущался между деревьев, мы проделывали путь вверх по узкой тропинке, удаляясь от базы, но птицы все равно трещали и прыгали вокруг, и крошечные цветы пробивались через почву в тех местах, где солнечный свет падал на землю сквозь деревья.
Мы ушли недалеко — хотя в тот день мы оба формально были освобождены от обязанностей, в нашей долине было достаточно сепаратистов, что было бы рискованно находиться далеко от базы. Вместо этого мы нашли горный хребет, с которого просматривался наш лагерь, и сели на него, свесив ноги.
— Значит, завтра ты уезжаешь, — сказал Колчестер, глядя вниз на базу. — Едешь домой.
— Буду там, пока мне это позволят.
— Хотелось бы мне чаще тебя видеть, — сказал он, и моя грудь сжалась.
Я не мог вынести то, что он произносил такие слова, поэтому попытался перенаправить его мысли, притупить интенсивность.
— И, конечно же, чаще видеть Морган.
Он покачал головой.
— Я не это имел в виду. Я действительно наслаждался, когда проводил время с Морган (каждым проведенным с ней мгновением), но мне больше это не нужно. А когда ты уедешь... Определенно буду ощущать себя так, словно мне нужно тебя снова увидеть.
И моя грудь сжалась еще сильнее.
— Колчестер…
Он взглянул на меня вспыхнувшими зелеными глазами, обрамленными длинными черными ресницами.
— Мои близкие друзья зовут меня Эшем.
— Я думал, твое имя Максен.
— Так и есть, но... — он на мгновение пожевал свою губу, словно решая, сколько мне можно рассказать. — Я никогда не знал своих биологических родителей. В свидетельстве о рождении нет упоминаний об отце, мне дала имя моя биологическая мать, но думаю, имя — это все, что она хотела мне дать. Так что, Максен — Макс — это имя, которым меня называли, пока меня не усыновила мама, мне тогда было четыре года. В тот день, когда я перебрался в ее дом, она позволила мне самому выбрать себе имя, новое имя, то, которое я мог бы использовать в своей новой жизни и в своей новой семье, — он улыбнулся. — Она была самым добрым, самым милым человеком, которого я когда-либо встречал, — не было случаев, чтобы я подошел к ней, и она не взяла бы меня на руки и не обняла меня. Я ей ответил, что хочу такое же имя, как у нее, и она рассмеялась. Сказала, что не позволит мальчику носить имя «Алтея», но я мог бы взять ее второе имя. И когда меня официально усыновили несколько лет спустя, мы сделали его официальным. Я больше не был Максеном Смитом, а стал Максеном Эшли Колчестером. С тех пор я считал своим вторым именем Эш, своим настоящим именем. Так как это имя было дано мне из любви, а не... — он махнул рукой, ни на что не указывая, — во время отказа от меня.
Я был очарован этим небольшим фактом его истории, этим наследием боли.
— И ты никогда не пытался найти своих биологических родителей?
Горечь отразилась на его губах.
— С чего бы мне это делать? Они не хотели меня.
Я тебя хочу.
— Значит, мне следует называть тебя Эшем?
Он улыбнулся мне, танцующей улыбкой, сияющей улыбкой, широкой улыбкой с ямочками, белозубой улыбкой, этими губами, которые казались твердыми и в то же время мягкими.
— Я был бы рад, — сказал он мне.
Загипнотизированный этой улыбкой, я вторил ему:
— Я тоже был бы рад.
— Эмбри, ты избегал меня?
Я отвел глаза от его оживленного красивого лица. Я почувствовал, что он узнает, если я совру, но я не хотел признаваться в этом, не мог признаться в этом, потому что тогда он спросит, почему, и я не смогу отказать ему в правде.
— Это из-за того, что я спал с твоей сестрой? — надавил он. — Или потому что я не продолжил с ней спать?
— Нет, Колчестер...
— Эш, — поправил он.
— …Эш. Не из-за этого... или, я не знаю, не только из-за этого.
— Просто, я по тебе скучал, — тихо сказал он. — Мне хотелось чаще тебя видеть.
— Я действительно думал, что ты меня ненавидишь.
— Ты испорченный, вредящий самому себе и бесконечно беспечный. Единственное, что я в тебе ненавижу, это то, что ты не принадлежишь мне, поэтому я не могу тебя наказать.
И, несмотря на то, что сказала мне Морган, несмотря на то, что я сам о себе думал, в то мгновение, когда он произнес слово «наказать», у меня на руках поднялись волоски, и напряглись мышцы бедер. Незнакомой части меня хотелось умолять о том, чтобы он наказал меня прямо сейчас.
— И ты хочешь, чтобы я был одним из твоих людей.
— Да. Мне бы хотелось, чтобы ты принадлежал мне.
Принадлежать. Никогда не было слова, которое я бы считал сексуальным, никогда не было слова, которое я бы считал эмоционально взвешенным; это слово касалось вещей: машин, оружия и собственности. Но, боже, в тот момент, я ничего не хотел больше, чем быть его собственностью, его вещью. Хотел принадлежать ему.
Я не мог поверить, что я спрашивал об этом, но слова все равно слетели с моих губ:
— О чем именно ты думаешь, когда представляешь, что будешь наказывать меня?
Он вздрогнул.
Он на самом деле вздрогнул.
К моему большому разочарованию, он не ответил на мой вопрос, вместо этого спросил:
— Ты знаешь историю Ахиллеса и Патрокла?
— Я учился в школе-интернате для мальчиков, — напомнил я ему. — Так что, да.
— Я чувствую себя так, словно... словно я не смогу сражаться, как только ты уедешь, — признался Колчестер (теперь уже Эш). — Как Ахиллес после смерти Патрокла.
— Ты? — я засмеялся. — Ты — лучший солдат на этой базе!
— Что-то в тебе облегчает это для меня. Знание, что если я правильно исполню свою роль, то ты сможешь быть в большей безопасности, когда будешь за пределами базы на своих собственных заданиях.
Его слова пронзили мое сердце — слишком добрые, слишком многозначительные — и они, вероятно, не могли означать то, что я хотел, чтобы они означали. Но потом я внезапно оказался лежащим на спине, камни и сосновые иголки пронзали ткань моей рубашки, а Эш был на мне, оседлал меня, склонился ко мне, сжав в кулак мою рубашку.
Я всхлипнул (ничего не смог с собой поделать), издав мягкий горловой стон. Издалека его тело казалось очень мускулистым, но на самом деле, когда он находился на мне, то был тяжелым, твердым и таким чертовски могущественным — весь такой солдат, с интенсивностью прижимающий мое тело к камням.
— У Эсхила, Ахиллес оплакивает Патрокла, когда тот умирает, — прошептал Эш, наклонившись достаточно близко, чтобы я мог почувствовать его запах — кожи и огня. — Он обвиняет Патрокла в том, что тот не испытывал благодарность за частые поцелуи Ахилла. Как он мог быть благодарен, если он умер, вместо того, чтобы остаться с Ахиллесом? Из ночи в ночь я думал о том, что ты отсюда уезжаешь, покидаешь меня, но я не смогу обвинить тебя в неблагодарности хоть за что-то, если только...
Я едва мог дышать; его длинные ресницы трепетали, двигаясь вверх и вниз, его бедра переместились на мои бедра, мой член твердел под всеми этими движущимися мышцами.
— Если, что? — спросил я, отчаявшись разрушить напряжение.
Эш не ответил словами. Вместо этого он наклонился и меня поцеловал.
Поцелуй был жестким — жестче, чем я ожидал от того, кто был настолько вежливым на публике и настолько спокойным, как Эш, но такой жесткости я ожидал от человека, которому нравилось стоять, поставив ботинок на мое запястье. Я выгнулся под ним, нуждаясь в давлении на моем члене, желая «предложить свое горло», и он давал мне и брал взамен, сдвинув бедра, чтобы я почувствовал его эрекцию напротив моей, провел рукой вверх по моей рубашке, остановившись на шее, которую крепко сжал. Его другая рука скользнула мне под голову, и я понял, что это должно было смягчить мое пребывание на камнях.
— Ты будешь благодарен за мои поцелуи, не так ли? — требовательно спросил он, пощипывая губами кожу на моей челюсти. — Ты ведь не уедешь от меня навсегда?
За двадцать два года никто, никто, никогда не заставлял меня чувствовать такое. Он не просто заявлял свои права, казалось, что его слова, что это его требование буквально вонзалось в мою плоть, фиксировалось в моих костях. Тогда мы оба были молодыми (он был всего на год старше меня), но он доминировал и ошеломлял меня настолько естественно, словно он занимался этим много лет.