— Это, — сказал он в Кэмп-Дэвиде на второй день после того, как мы спасли Грир, — все не так просто.
Эш сразу показал свое отношение, когда вошел Мерлин: прижал к своему боку Грир и невозмутимо взял мою ладонь в свою. Я крепко сжал ответ. После похищения все казалось таким хрупким, таким призрачным, что нам нужно было цепляться друг за друга. Более того, было необыкновенно приятно так открыто стоять перед кем-то всем вместе, так честно предстать перед кем-то, сказав: «Я люблю этих двоих, а они меня любят в ответ».
Кроме того, Мерлин знал, что происходило между мной с Эшем. И предположить, что он в конечном итоге узнает о нашем нетрадиционном соглашении — было неудивительно.
Мерлин — не был поражен, когда увидел нас троих — это было ожидаемо. Он кивнул, а затем начал свои обычные причитания про общественное восприятие, которые, как всегда, начались со слов «Если вы хотите, чтобы вас переизбрали...».
Он сказал, что мы должны быть осторожными. Должны быть более чем благоразумны, на самом деле мы должны вести себя так, чтобы слово «благоразумие» казалось дерзким по сравнению с нашим поведением. Ни слова, ни шепотка. Никаких слухов обо мне и Грир, как и об Эше и мне. Мир должен верить, что Грир — Любимица Америки, а я нераскаявшийся Американский плейбой, и нам нужно создать такое восприятие, культивировать его словно урожай. Трист, пресс-секретарь обязан быть в курсе дела, потому что — то, что Кей и Бельведер узнают — было неизбежно, но больше никто не должен знать о нашей троице.
Никогда.
По крайней мере, если Эш хочет переизбраться еще на четыре года.
Я видел, как он прикусил губу из-за слов Мерлина, поэтому забрал свою ладонь из его руки.
— Не смей, — предупредил я его.
Он посмотрел на меня с кротким выражением лица.
— Не сметь что?
— Сам знаешь, — раздраженно сказал я. — Ты точно знаешь, что. Ты отказался от всего, чтобы быть здесь, также как и я…. и ты еще не закончил.
— Он прав, — тихо добавила Грир. — Подумай обо всех тех вещах, над которыми ты до сих пор работаешь. Возобновляемая энергия, перестройка поддержки для ветеранов, государственное образование — не говоря уже о Карпатии. Ты с этим не разберешься и через два года, Эш. Тебе нужно больше времени, а наша страна заслуживает этого от тебя.
— Нужно всё обдумать, — осторожно сказал Эш, глядя на нас. — Это значит еще... сколько, шесть лет игр в прятки?
— Шесть с половиной, — вмешался Мерлин. Эш его проигнорировал, продолжая смотреть на нас.
— Разве это справедливо по отношению к нам?
Грир, будучи представительницей политической элиты, коснулась лица Эша.
— Ты задаешь неправильный вопрос о справедливости. Разве будет справедливо по отношению к этой стране, если ты уйдешь в отставку, несмотря на принесенную личную жертву, на которую мы уже согласились? У нас есть вся оставшаяся жизнь. Мы можем потерпеть шесть лет.
— Шесть с половиной, — снова исправил Мерлин.
Эш вздохнул, но не ответил.
— Ребенок, — произнес Мерлин, словно из ниоткуда. — Еще поможет ребенок.
Мы все повернули головы в его сторону.
Мерлин кивнул Грир, чья рука все еще лежала на лице Эша.
— Мы сделаем много вот таких фотографий, но представьте, насколько лучше они будут выглядеть, если Грир будет беременна.
Мы с Эшем посмотрели на нее, и я знал, что мы оба представляем себе одно и то же — нашу жену с выпуклым животом… беременную нашим ребенком. «Даже неважно, от кого именно будет ребенок», — подумал я про себя, мои глаза проследили ее плоский упругий живот через сарафан. Ребенок может быть нашим, радость может быть нашей…
Только вот, это ведь невозможно, правда? Не в Белом доме, не в тот момент, когда взгляды всего мира направлены на нас. Мне бы отвели роль дяди — холостяка, наблюдателя, даже в том случае, если бы биологически ребенок был бы моим. Сердце защемило от этой мысли.
От лица Грир отхлынула кровь, и Мерлин, казалось, почувствовал жалость.
— Не сейчас, — заверил он, — но оптимально во время компании по переизбранию.
Она покачала головой.
— Нет, вы сказали не это... Я имею в виду «да», но... — ее серебристые глаза нашли мои и Эша. — Я не принимала противозачаточные таблетки со дня свадьбы. Я просто… из-за всего того, что произошло, я не...
Она выглядела так, словно вот-вот заплачет. Странно, я чувствовал тоже самое, но не был уверен, почему. Страх? Волнение? Сколько раз мы с Эшем кончали в нее с тех пор? Каковы были шансы? Насколько велики?
Хотел ли я, чтобы они были огромными?
Думая об этом сейчас, на следующий день после разговора и на другом конце страны, я все еще не могу ответить на этот вопрос. Если Грир беременна, то это всё меняет. Если же она еще не беременна, но мы всё-таки, решим, что у нее должен быть ребенок, то это всё равно многое изменит.
«Не забудь о своем свидании», — прислала мне сообщение Трист.
Вздыхаю. Гребаное свидание. Я веду на ужин свою старую секс-партнершу, засвечиваюсь с ней на фотографиях, а затем оставляю на пороге ее дома, даже не поцеловав. В результате того, что Грир, Эш и я разделили после свадьбы — боже, прошла всего лишь неделя? — идея переспать с кем-то другим кажется чрезвычайно нелепой, ужасно неприятной. Я не хочу никого другого. Точка. Конец. Но из-за жестоких превратностей судьбы должен притворяться, что хочу других людей, чтобы быть с теми, кого люблю.
Я: «Ни за что на свете не пропущу его».
Надеюсь, что СМС скрывает, насколько чертовски хреново я к этому отношусь.
Ответ Трист успокаивает.
«Вы же знаете, что мне не нравится вся эта игра в прятки и притворство, но Мерлин — лучший в своем деле. Обычно я всегда выступал за то, чтобы быть честным, но в вашем случае...»
Трист, чье имя при рождении Тристан, была первым открыто говорящим о себе трансгендером — членом канцелярии президента, она больше других знает о цене открытости. Еще она многое знает о свободе и прозрачности, которые дает возможность жить открыто, чему я невероятно завидую. Но трахать жену своего лучшего друга немного менее героично, чем борьба Трист, не говоря уже о том, что у Трист никогда не было выбора с тем, кто она. А все, что касается моей «грязной истории» с лучшим другом и его женой, — это выбор.
Это означает, что ничего другого не остается, кроме как благородно страдать всё свидание и надеяться, что какое-то время мне не придется делать это снова.
Трист: Эш и Грир тоже хорошо себя ведут.
Мне на телефон приходит фото, снятое всего лишь час назад. Эш и Грир на песчаном пляже, держатся за руки. Эш смеется над тем, что сказала Грир, его голова откинута назад, Грир тоже улыбается, ее бело-золотые волосы распущены и взъерошены, а великолепные изгибы подчеркнуты красным ретро-бикини. Мое сердце дергается при виде этого. Я хочу быть там, с ними. Часть меня испытывает боль от того, насколько счастливыми они выглядят без меня, боль от того, насколько хорошо они выглядят вместе, с их упругими телами, густыми волосами и улыбками как из журнала. Они — идеальная пара, Первая Пара Америки — Новый Камелот, как окрестила их пресса, — и даже я понимаю, что втянут в эту фантазию. В стремлении боготворить их. Их любовь настолько заразительна, их радость по отношению друг к другу настолько соблазнительна, что мне интересно, если бы я был на этом пляже вместо Эша, думали бы люди так же обо мне и Грир? Смогу ли я когда-нибудь быть таким же радостным? Что еще более важно, смогу ли я когда-нибудь сделать другого человека таким же счастливым?
Не знаю. Я слишком дефектный, слишком испорченный, слишком эгоистичный и не очень-то чувствую раскаяние по этому поводу. Я не заслуживаю ни радости, ни пляжа, ни Нового Камелота.
Я заслуживаю дерьмовое фальшивое свидание. Вот чего я заслуживаю.
Я не заморачиваюсь над тем, чтобы написать Трист, есть ли разница между молодоженами, ведущими себя хорошо, и мной ведущим себя так же — они хотят быть вместе, им не нужно притворяться, — но все-таки, посылаю СМС Эшу, спрашивая, как прошла их поездка на юг, купилась ли пресса на историю, что они сорвали завесу со своего медового месяца с несколькими днями на Багамах, проведя целую неделю в затворничестве в Кемп-Дэвид.