Он увидел, как двое неизвестных прижали к писсуару и избивали худощавого парня в коричневых вельветовых брюках и черной кожаной куртке. Одной рукой парень сжимал свисток, а другой пытался защитить лицо. Под левым глазом у него красовался страшный синяк, с усов стекала струйка крови.
Одному из нападавших, высокому полному мужчине с большим животом, было лет за сорок. Второму, неопрятно одетому блондину, напоминавшему по фигуре футболиста, было около тридцати лет. Толстяк выкрикнул, увидев Ливонаса:
— Убирайся подобру-поздорову отсюда, парень. Тебя это не касается.
Толстяк держался около двери, обеспечивая, по всей вероятности, прикрытие на случай, если им помешают.
Ливонас кивнул и сделал вид, что собирается выйти, затем резко обернулся, напрягся и с силой ударил толстяка. Тот покачнулся и упал, ударившись головой о стену. На его лице застыло выражение недоумения, а на затылке появилась кровь.
Все произошло настолько быстро, что блондин не успел прийти на помощь своему напарнику. Опомнившись, он бросился на Ливонаса, который отступил в сторону и схватил стоявшую поблизости щетку.
— Только что объявили перерыв, — солгал Энди. — Сейчас здесь будет полно народа.
Блондин замялся в нерешительности, потом, уже не обращая внимания на Ливонаса, помог толстяку подняться. В дверях он обернулся в сторону парня в кожаной куртке, который по-прежнему не выпускал из рук свистка.
— Ты, фрукт, еще пожалеешь, — зло бросил он.
Затем посмотрел на Ливонаса и добавил:
— А с тобой мы еще встретимся.
Когда они ушли, худощавый парень проговорил дрожащим голосом:
— Большое спасибо.
У Ливонаса ныла рука, и он никак не мог отдышаться.
— Нам обоим повезло.
Худощавый парень все еще не мог прийти в себя, его трясло.
— Жив?
— Слава богу.
— А откуда свисток?
Парень убрал его в карман.
— Это мой верный друг. Еще с того времени, когда я жил на побережье.
— А что вы тут делали? Объяснялись блондину в любви?
Худощавый парень рассердился.
— Этот тип не в моем вкусе.
Он вдруг побледнел, и его вырвало. Когда ему стало лучше, он подошел к умывальнику и ополоснул лицо холодной водой.
— Они несколько раз ударили меня в живот. Если бы вы не появились, они наверняка выбили бы мне все зубы.
Юноша протянул мокрую руку.
— Пол Харрис.
— Энди Ливонас. Какого черта им было нужно?
Харрис почти совсем успокоился, вытер лицо бумажной салфеткой и стал счищать следы крови с куртки.
— Эти люди из группы подкрепления. Думаю, они хотели избить меня для устрашения других.
Ливонас удивился.
— Не понимаю вас.
— Я делегат от штата Калифорния.
Харрис перестал чистить куртку.
— В последний раз я проголосовал не так, как им хотелось.
— И поэтому они решили вас избить? Трудно поверить в это.
Харрис пожал плечами.
— Здесь во многое трудно поверить.
— Мне интересно узнать обо всем подробнее, — медленно проговорил Ливонас.
«Кэти и Сту тоже будет полезно узнать об этом», — промелькнуло у него в голове.
Харрис отрицательно покачал головой.
— Но не от меня, мистер. Вы ведь слышали, что они сказали.
Ливонас достал из бумажника визитную карточку и дал ее молодому человеку.
— Мне очень хотелось бы поговорить с вами, — повторил он.
Харрис нервно вертел в руках визитку.
— Конечно, я обязан вам, — нехотя ответил он. — Но не здесь. Есть такой ресторанчик — «Три шефа», он находится прямо против жилого комплекса в Силвер-Спрингс. Туда делегаты съезда не заглядывают.
Он вернул визитку Ливонасу, и Энди спросил:
— В какое время нам удобнее встретиться?
Синяк на лице парня расплылся еще больше. Харрис попытался улыбнуться:
— Лучше сегодня, пока я еще храбрый. Около восьми. Я постараюсь привести с собой Хэнка Миллера — товарища по комнате, он тоже делегат. Они пытались избить его десять дней назад, но ему удалось убежать.
После того как Харрис ушел, Ливонас подержал руку под холодной водой и размял пальцы. Они будут теперь ныть по меньшей мере неделю. Он вытер руки, надел пальто и улыбнулся.
В корабле Де Янга, рвущегося к власти, образовалась небольшая пробоина.
18 ДЕКАБРЯ, ПЯТНИЦА, 16 часов 00 минут.
Ливонас откинулся в кресле и мрачно взирал на груду бумаг, накопившихся за те десять дней, что он был в отъезде. Не доходили до нее руки и в перерывах между посещениями съезда. Одного лишь взгляда на эту груду было достаточно, чтобы отпала всякая охота ею заниматься.